Мы неотступно преследовали врага. Вскоре, после того как войска армии овладели крепостью Осовец и восточной частью Августовских лесов, наши передовые части вышли на ближние подступы к Восточной Пруссии. Войска настойчиво рвались в бой горя желанием как можно быстрее добить остатки гитлеровцев в их собственном логове.

И вот мы вступили на территорию Восточной Пруссии. За тринадцать дней наступления по территории врага войска 50-й армии продвинулись вперед на 180 километров и заняли сотни населенных пунктов, из них 18 городов. Биалла и Рудшанни, Зеебург и Хайльсбер — вот славный победный путь наших дивизий по землям Восточной Пруссии.

Была весна 1945 года. Армия готовилась к решающему штурму столицы германского пруссачества — Кенигсберга. Но в этих боях участвовать мне не пришлось. Меня отозвали и назначили заместителем командующего войсками 3-го Украинского фронта. Признаюсь, стало немного грустно. С 50-й армией я сроднился, прошел с ней через многие невзгоды, разделил многие радости. В ее рядах мне и хотелось закончить войну. Но ничего не поделаешь…

Тепло напутствуемый боевыми друзьями, я отправился в Венгрию. Там и застал меня конец Великой Отечественной войны.

После войны

Веймар, куда я попал уже в 1946 году, немцы некогда назвали «зеленым сердцем» Германии. Но не только лесами славен Веймар. Мы произносим его имя — и вспоминаем поверженную монархию Гогенцоллернов и ноябрьскую революцию 1918 года, Веймарскую конституцию и Веймарскую республику, задушенную фашизмом.

Видимо, нет ни одного культурного человека, у которого бы Веймар не ассоциировался с именами Гете и Шиллера, Баха и Листа. Все они жили в этом городе и создавали свои гениальные творения, обогатив ими мировую культуру.

В один из августовских дней 1947 года ко мне пришла делегация веймарцев. Мы познакомились. Особенно запомнился руководитель делегации Было ему за пятьдесят. У него стройная подтянутая фигура, красивое лицо, живые умные глаза. Строгий и вместе с тем элегантный костюм делал его моложавым.

— Я Курт Зоненберг, — представился он, — доктор искусствоведения. Уж, видимо, таков климат Веймара, что все мы влюблены в поэзию, театр, музыку. Среди нас, пришедших к вам, есть поэты и композиторы, драматурги и режиссеры, актеры и художники.

Я внимательно слушал Зоненберга. Хотя у меня было много других забот, торопить его не хотелось А он продолжал:

— Каждый город имеет свою особую, примечательную черту. Один прославился химическими заводами, другой возвысил себя производством превосходных оптических приборов, третий производством автомобилей, четвертый — отличным пивом. Ничем этим наш Веймар похвалиться не может. Правда, когда-то говорили: лучшие в мире географические глобусы производят веймарцы. Это верно. Наши глобусы были превосходны. Мы изображали на них географию мира такой, какой она есть, а не такой, какой мечтал ее видеть Гитлер. Но не в глобусах дело… Чем по-настоящему известен и богат Веймар, так это своей культурой.

Курт Зоненберг говорил увлеченно, каждую фразу дополнял выразительными жестами.

— Недавно, — продолжал он, — мы посетили могилу Гете и Шиллера. То, что увидели там, тронуло нас до глубины души. На могилах лежали венки из живых цветов. На широких муаровых лентах были трогательные надписи. Вы, видимо, догадываетесь, о каких венках я веду речь? Эти венки возложили советские воины.

— Не вижу ничего удивительного, — заметил я. — Ведь Гете и Шиллер дороги не только немецкому народу.

Мне нравилось, что Зоненберг старается как можно лучше перевести мои слова на немецкий язык для тех, кто не знал русского.

— Помню, в дни гражданской войны, — продолжаю я, — когда наша молодая Советская республика сражалась с Антантой, в моем батальоне был чудесный боец, по имени Костя. Смертельно раненный, он подозвал меня, превозмогая боль, вынул из вещевого мешка две книги и промолвил, еле шевеля губами: «Товарищ командир, мне очень понравились эти книги. А дочитать уже не придется. Возьмите на память». Красноармейца мы похоронили, а книги его я возил с собой всю гражданскую войну. Хотите знать, что это были за книги? Избранные произведения Пушкина и Гете.

И тогда снова заговорил Зоненберг:

— То, что мы услышали, трогательно. Вы правы. Знаете, геноссе генерал, когда мы читали надписи на муаровых лентах, то с особой силой почувствовали всю сердечную красу советского человека.

Зоненберг заметно волновался. Чтобы успокоиться, он попросил разрешения закурить.