Читаем Станицы жизни полностью

После осмотра полка Мондону предложили книгу отзывов. Француз косо прицелился в нее моноклем, вынул из бокового кармана паркеровскую ручку и сделал такую запись: «Красная Армия — хорошая армия. Но французская не хуже».

Когда Славин перевел надпись, командир роты Кузнецов спросил:

— А кто же выгнал французов из Одессы?

Мондон смешно заморгал и снова — в который уже раз! — уронил монокль. Затем, приняв театральную позу, промолвил на ломаном русском языке:

— Мы ехаль в Москву по дороге, по которой наступаль наш Наполеон!

Я вежливо спросил:

— Господин Мондон, а вам не приходилось ездить по дороге, по которой Наполеон убегал из России?

Когда Славин перевел мой вопрос, француз покраснел до ушей, его лоснящееся лицо еще больше заблестело, и он пробормотал что-то невнятное.

Много зарубежных делегаций посещало наш полк. Нередко после этого в буржуазной печати появлялись статьи, посвященные Московскому стрелковому. По ним, за границей судили о мощи молодой Красной Армии.

Как велико значение доверия в жизни человека! Оно окрыляет, помогает полнее ощущать пульс жизни, вызывает желание лучше трудиться, доставляет огромное счастье, вселяя гордое сознание, что ты нужен людям. И нет большей награды, чем доверие.

С особой силой испытал я это чувство, когда возвратился в полк после кратковременного отпуска. Первым встретил меня Славин, крепко обнял, поцеловал.

— Поздравляю! Искренне поздравляю, старина!

— С чего это ты, Михаил, сегодня такой нежный?

Какая-нибудь радостная новость?

— А разве ты еще ничего не знаешь?

И Славин рассказал, что во время моего отпуска на состоявшемся съезде Советов Российской Федерации, а за ним и на Всесоюзном съезде Советов меня избрали кандидатом в члены ВЦИК XII созыва и кандидатом в члены ЦИК СССР 111 созыва.

Столь высокое доверие трудящихся ко многому обязывало. Помимо работы в полку ежедневно приходилось заниматься разными делами, связанными с выполнением новых обязанностей. Я бывал на предприятиях, встречался с трудящимися, отвечал на их многочисленные письма, помогал им в различных бытовых делах.

А как интересно было присутствовать на сессии ВЦИК и ЦИК СССР, где решались большие государственные вопросы! После сессий я выступал перед красноармейцами полка, подробно рассказывал о принятых решениях, делился своими впечатлениями.

Мне и раньше приходилось встречаться с Михаилом Ивановичем Калининым на партийных конференциях и заседаниях Моссовета, депутатом которого я был. Нередко видел его и в нашем Замоскворецком районе. А теперь на сессиях познакомился с ним еще ближе. «Всесоюзный староста», как его называли в народе, всегда был доступен, общителен, прост в обращении с людьми. Здороваясь со мной, — он обычно спрашивал:

— Как, товарищ Болдин, у вас в полку? Можем надеяться на наших защитников?

— Безусловно, можете, Михаил Иванович.

— Вот и превосходно. Уверенность нам очень нужна.

М. И. Калинин подробно интересовался жизнью полка, бытом красноармейцев и командиров, успехами в боевой учебе, новинками нашего вооружения. Часто расспрашивал о командирах, которых знал лично. Прощаясь, Михаил Иванович всегда говорил:

— Пожалуйста, передайте мой самый теплый привет нашим защитникам.

Запомнились мне и встречи с первым наркомом просвещения Анатолием Васильевичем Луначарским. Я много раз слушал его речи, доклады, лекции по вопросам просвещения, культуры, литературы, на международные темы и всегда восхищался его поистине энциклопедическими знаниями, умением свободно и просто разговаривать с любой аудиторией.

Познакомиться с Луначарским мне довелось на одном из спектаклей в театре Мейерхольда. В антракте народный артист Всеволод Эмильевич Мейерхольд, почетный красноармеец нашего полка, представил меня Луначарскому:

— Анатолий Васильевич, это мой командир и, если можно так выразиться, отец красноармейцев Московского полка.

— Будем знакомы, — и Луначарский протянул мне руку. — Должен заметить, товарищ Болдин, семья у вас большая и хорошая. Я наблюдал за игрой ваших красноармейцев на сцене. Способные ребята. От души приветствую столь ревностное отношение к театральному искусству, которое проявляют у вас в полку.

Анатолий Васильевич снял пенсне, протер толстые стекла кусочком замши, снова надел и продолжал:

— Что ни говорите, а искусство расширяет кругозор каждого красноармейца, помогает глубже понимать процессы, происходящие в жизни, прививает культуру. А как это важно для успешного воспитания нашей новой армии!

Мейерхольд попросил прощения и удалился на сцену, а мы с Луначарским остались вдвоем. Он подробно расспрашивал о жизни полка и моей службе в нем, а когда я рассказал о себе и сообщил, что до Москвы жил в Туле, Анатолий Васильевич оживился:

— Тула памятна мне, очень памятна.

— Знаю, Анатолий Васильевич. Туляки часто поминали вас добрым словом.

— Благодарю за такое известие.

Луначарский начал рассказывать о том времени, когда быз представителем Реввоенсовета в Тульском укрепленном районе: