Читаем Стамбульский оракул полностью

Хотя происшествие с преподобным Мюлером больше никогда не обсуждалось, она то и дело возвращалась к нему. Вид обоев на стене воскрешал памятную картину: открытый ящик, голос, окликнувший ее по имени, а потом преподобный выходит из библиотеки. Она поступила правильно, никаких сомнений у нее не было. Она отчетливо видела, как преподобный шарил в ящиках стола, — нельзя было не рассказать об этом бею. Никаких сомнений. Все просто. Преподобный украл что-то, поэтому бей отказал ему от дома. Но все же Элеонору не оставляло тревожное чувство. Она не могла понять, что же могло так заинтересовать преподобного и почему ее рассказ так взволновал бея. Может быть, она читала слишком много детективов? Или это было природное любопытство? Как бы то ни было, Элеонора чувствовала, что поступок преподобного связан с тем молодым человеком из кафе «Европа» и зашифрованной запиской, что он показывал ей за несколько недель до своей отставки. Но как эти события связаны между собой, она не знала.

Как раз тогда, в пору между прекращением занятий и окончанием Рамадана, бей начал приглашать Элеонору на прогулки по городу. Если они заговаривали о Гомере, он непременно упоминал о руинах Трои, только что раскопанных менее чем в дне пути от Стамбула. Стоило ей спросить об архитекторе Синане, и бей принимался расхваливать красоту внутреннего убранства Голубой мечети. Не раз он расхваливал и прекрасный вид, что открывался со стен Румелихисара, добавляя, что лучшего места для пикника в Стамбуле не сыщешь. Монсеф-бей никогда не действовал прямо, не принуждал ее выходить из дому, и Элеонора никогда прямо не отказывалась. Они словно бы разыгрывали шахматную партию, делая ходы и возвращаясь обратно, каждый оставаясь при своем, как король и ладья в патовой ситуации. Бей превозносил чудесную погоду, Элеонора кивала, а мысли ее витали где-то далеко.

Однажды перед самым концом Рамадана Элеонора сидела за полковничьим столом и читала Аристофана. Ночью прошла короткая гроза, поэтому госпожа Дамакан не стала задвигать шторы, и в комнату просачивался бледный вечерний сумрак, от которого все в комнате приобретало меланхолический вид.

Элеонора вздохнула и бросила взгляд на рисунок на обоях. Все тот же: темно-красный узор из «восточных огурцов» и золотистые полосы, но чем дольше она вглядывалась, тем явственнее на обоях проступало изображение крошечных перекрещенных мечей, которых она никогда раньше не замечала. Она откинулась на стуле, чтобы получше рассмотреть обои, стукнулась коленками о стол, и тут ее взгляд упал на бронзовую, всю в завитушках ручку левого ящика. Потирая ушибленное место, Элеонора задумалась, как делала уже не раз, о том, что же преподобный искал и сумел ли найти. Но сегодня — она и сама не могла бы объяснить почему — Элеонора пошла дальше. Она отодвинула стул, взялась за ручку и потянула. К ее удивлению, ящик не был заперт и легко подался, а в нем, словно ласточкины гнезда, что плотно лепятся к верхушке минарета, лежали пачки писем, каждая перевязана тесьмой.

Элеонора бросала быстрые взгляды на дверь, а пальцы ее тем временем проворно развязывали узел. Сверху лежал толстый квадратный конверт: приглашение на имя мистера Монсефа Барка-бея. Вытисненный на обороте адрес указывал на отправителя — американское консульство в Бейоглу. Ниже был изображен орел с земным шаром в когтях. Она открыла конверт и вытряхнула содержимое: приглашение на костюмированный бал в американское консульство. Датировано октябрем 1883 года, почти два года назад. Элеонора отложила приглашение и стала просматривать другие письма: обычная мешанина из личной корреспонденции, несколько приглашений, две официальные бумаги из дворца — ничего интересного. Она уже собиралась оставить свою затею и вернуться к Аристофану, как вдруг на глаза ей попалось письмо, ничем не похожее на предыдущие.

Конверт был весь захватан жирными пальцами, от него так и веяло провинциальным захолустьем. Ни марки, ни обратного адреса, единственным ключом к разгадке было имя адресата: госпоже Дамакан для передачи Монсефу Барку-бею. Элеонора поднесла конверт к лицу и почувствовала знакомый запах — в памяти возникла дорога, где-то далеко-далеко от Стамбула. Уж точно преподобный искал не это, но знакомый запах точно дернул за какую-то невидимую ниточку, мелкий, неуверенный почерк разбередил ее душу. Она убрала остальные письма в ящик и закрыла его, потом пододвинула стул поближе к столу и выпрямилась. Письмо выпало из конверта и лежало перед ней, на листе промокательной бумаги. Два листка пожелтевшей по краям бумаги были исписаны с обеих сторон нервной скорописью и сложены пополам.

— Госпожа Коэн…