Читаем Стамбульский оракул полностью

Хотя и Якоб, и Монсеф-бей в жизни были людьми тихими, играли они страстно, с шумом передвигали шашки по доске и яростно трясли стаканчик с костями. Время от времени они останавливались отхлебнуть чая или выпустить облако сигарного дыма, но даже эти паузы не нарушали дыхания игры, не мешали стуку костей по доске и мельканию агата и стекла. Они играли, не задумываясь о следующем ходе, выкидывали кости отточенным движением мастерового, который в тысячный раз повторяет знакомую операцию. Оба сосредоточенно молчали, пока партия не закончилась.

— Забыл сказать, — проговорил Монсеф-бей, потряхивая кости в ладонях, — меня пригласили на прогулку по Босфору в честь семидесятипятилетия американского вице-консула. Она состоится завтра.

Якоб стряхнул в серебряную пепельницу столбик пепла.

— Мы с Элли найдем чем себя занять. Посмотрим Девичью башню или Румелихисар.

— Нет, — продолжил бей, выкидывая победный дубль. — Я хотел бы, чтобы вы с Элеонорой присоединились ко мне. Я редко выбираюсь на подобные приемы, но вам может понравиться. И уверяю вас, вы только окажете мне любезность. При обычных обстоятельствах я почти наверное отказался бы от этого приглашения, но сейчас мне неплохо было бы показаться в обществе.

Якоб подхватил игральную кость и постучал по ней кончиком ногтя.

— Мы так благодарны вам за все, — сказал он и обернулся к Элеоноре за подтверждением своих слов. — Нам будет очень грустно расставаться со Стамбулом.

Элеонора зажмурилась и кивнула. Конечно же, она знала, что наступит день, когда им нужно будет проститься с беем, со Стамбулом и с той жизнью, к которой она так быстро привыкла, но знать это и понимать, что час разлуки уже пришел, — совсем разные вещи. Ведь каждому известно, что настанет день, когда придется покинуть этот мир, но разве хоть кто-нибудь бывает к этому готов? Элеонора посмотрела на новые черные ботинки из лакированной кожи и стукнула каблуками:

— Поиграй со мной, папочка!

Не так уж ей хотелось играть, но кто знает, представится ли другая возможность сыграть на доске бея. Повисла пауза, Элеонора задумалась обо всех остальных неиспользованных возможностях, неосуществимых планах и мечтах, которые так и останутся мечтами.

— Я сыграю, — сказал бей, — если вы не возражаете, Якоб.

— Нет-нет, что вы. Одна партия никому не повредит. Просто… просто эти несколько недель тянулись так долго.

— Да, конечно, — ответил бей и повернул столик, чтобы удобнее было ставить шашки для новой партии. — Ты уверена, что хорошо поняла правила?

— Да, — сказала Элеонора, глядя на доску, — по-моему, поняла.

Он вручил ей кости, она чуть помедлила, привыкая к ощущению холодка слоновой кости в ладонях, и выкинула единицу и двойку — хуже начала не придумаешь. Элеонора бросила взгляд на отца и склонилась над доской, раздумывая, как пойти. Потом сделала три хода влево.

— Не хочешь переходить? — спросил бей. — Так тебя будет легко атаковать.

Она отрицательно помотала головой.

— Смотри, — продолжал он, показывая ей возможные ходы, — если я выкину два или четыре, я побью тебя.

— Я уверена.

Бей повел плечом и выкинул восемь.

— Тогда, — сказал он и сделал последний глоток чая, — я пойду так.

К концу первой партии Якоб вовсю храпел, что должно было бы напомнить игрокам о позднем часе, но за первой партией последовала вторая, и только тогда, когда Элеонора обыграла бея дважды, они решили, что пора спать.

При свете масляной лампы Элеонора медленно поднималась к себе, в комнату, которую ей совсем скоро предстояло покинуть. Меньше чем через сорок восемь часов она скажет «прощай» и этому дому, и бею, и всему городу. А что потом? Путешествие по морю и беспросветная, тоскливая жизнь в Констанце. Элеонора зашла в комнату, одно окно было открыто. Подул ветер, огонь в лампе затрепетал, и Элеонора поежилась. Не успела она повернуться, чтобы закрыть дверь, как с одного из столбов, на котором покоился балдахин над кроватью, слетела птица.

Это был один из ее удодов. Птица уселась на подоконник и выжидающе застыла. Элеонора поставила лампу на прикроватный столик, подошла к окну, опустилась на колени перед подоконником и положила голову на перекрещенные руки. Удод принес ей влажный вишневый бутон, едва раскрывшийся, но с уже заметными белыми лепестками. Птица не улетала, она смотрела прямо на Элеонору, и пурпурный с белым хохолок на ее голове покачивался.

Элеонора взяла бутон и поднесла его к лицу.

— Ну почему мы не можем остаться в Стамбуле? — сказала Элеонора вслух.

При звуке ее голоса удод склонил голову набок, как будто прислушиваясь к словам. Элеонора смотрела на огни города, которые сверкали, как пригоршня шаловливых звезд, пойманных неводом пролива. Она вздохнула, а город погрузился в сон. Земля замедляла ход.

— Если бы я могла остаться. Вот бы остаться в Стамбуле навсегда.

При этих словах пернатый посетитель запрыгал по подоконнику и вылетел в окно. Развернувшись в полете, он снизился к самой воде и, нагнав стаю, скрылся в ночи.