Когда Элеонора выбралась из своего убежища, ее била дрожь. Если бы ее заметили, кто знает, что бы случилось. Она с трудом перевела дыхание, сосчитала до тридцати и проскользнула в приоткрытую дверь, предположив, что мужчины направились на палубу. Элеонора пробиралась сквозь джунгли подтекающих труб и темных от копоти фонарей и наконец попала в более светлый коридор. Увидела ковер на полу, деревянные панели на стенах и множество дверей с круглыми окнами и латунными табличками с номером на каждой. Двери с шестнадцатой по тридцатую были закрыты. Элеонора шла по коридору, из-за дверей до нее доносились негромкие звуки, по которым несложно было догадаться, что обитатели кают находятся в плавании по безбрежному океану сна.

Она уже добралась до конца коридора и собиралась подняться по металлическим ступенькам, как вдруг одна из дверей отворилась с легким скрипом. Элеонора в ужасе замерла и вжала голову в плечи, в полной уверенности, что за этим звуком неминуемо последуют обвиняющие крики, хлопанье остальных дверей и недоуменные вопросы пассажиров о том, откуда взялась эта маленькая замарашка. Однако ничего, кроме стука ее собственного сердца, шарканья комнатных туфель и неясного бормотания, не было слышно. Элеонора осторожно повернула голову и скосила глаза. Она увидела старика в ночной рубашке, его седые волосы были всклокочены. Он шел к лестнице, ночные туфли шлепали по ковру. По-видимому, Элеонору он не замечал. Она повернулась к нему лицом, так медленно, как только могла, — главное, не напугать его. Но он не испугался. Его блестящие глаза были широко открыты, хотя ничего не выражали. Элеонора задержала дыхание и судорожно сглотнула. Он был совсем близко от нее: она слышала, как он бубнит что-то, словно отбивается от града сердитых вопросов. Старик остановился перед девочкой, как будто почувствовав ее присутствие, и замолчал. Элеонору обдало запахом старческого тела и не слишком чистого белья. Она пристально посмотрела ему в лицо, протянула руку, но дотронуться до него не решилась.

— Все хорошо, — сказала она, — идите обратно, возвращайтесь к себе.

На секунду, не более, он пришел в себя, потом повернулся и пошел обратно. Она подождала, пока за ним не закроется дверь. Сердце выпрыгивало у нее из груди. Элеонора выдохнула, чтобы хоть немножко успокоиться, и поднялась по лестнице, которая привела ее в столовую.

Девочка заправила прядку волос за ухо и зашла в пустую комнату. Столы были составлены штабелями, в углу громоздились горшки с комнатными растениями, рояль повернули клавиатурой к стене, где он и стоял, как наказанный школьник. При мысли о еде рот Элеоноры наполнился слюной. Она пересекла комнату в надежде, что двойные, обитые кожей двери рядом с роялем ведут на кухню. Подойдя поближе, она расслышала голоса, которые, судя по табличке на дверях, доносились из курительной комнаты. Подойдя еще ближе, она почувствовала знакомый запах табака. Такой курил ее отец. Да, это был распространенный сорт, но Элеонора отбросила сомнения и толкнула дверь. Вот он, такой, как она себе представляла. В том самом пиджаке, который был на нем в вечер перед отъездом. Отец сидел в кресле, пил вино и разговаривал с краснолицым мужчиной, одетым в синий костюм.

— Папочка!

В наступившей тишине Элеонора успела заметить свое отражение в зеркале, рядом с которым стоял отец. Платье выпачкано едой, чулки порваны на коленях. Лицо черно от угольной пыли, космы грязных волос закрывают глаза. Элеонора походила на малыша Амура, возвращавшегося домой с поля битвы: его победили, проволокли по болоту — крылья перепачканы в грязи. Сейчас она все объяснит, оправдается, но, увы. Слова, которые она так тщательно готовила, тут же вылетели у нее из головы. Вместо этого она бросилась через всю комнату к отцу. Якоб от неожиданности выронил бокал вина, которое немедленно залило весь ковер, а Элеонора уже забралась к нему на колени.

— Элли, — выдохнул Якоб, и его голос предательски задрожал, выдавая изумление, в котором не было ни малейшего намека на раздражение, — как ты тут оказалась?

Глава 7

На следующее утро Элеонора с отцом сидели на носовой палубе и наблюдали, как Стамбул вырастает перед ними из пены морской. Сначала они увидели смутные очертания, бесплотный призрак, который спал под покровом тумана, но чем ближе они подходили, тем четче становились линии, фонари засияли, как упавшие на землю звезды. Еще не рассвело, Элеонора куталась в колючее шерстяное одеяло на руках у отца. Якоб все еще сердился. Напряженные плечи, частые вздохи, которыми он пытался успокоить тревожные мысли, — все выдавало раздражение. О чем он думал, она не знала. Собирался ли отослать ее обратно, в Констанцу, или оставить в Стамбуле — это оставалось для нее загадкой. Элеоноре раньше не приходилось видеть отца в гневе, поэтому судить о силе этого чувства ей было нелегко. Единственное, что она понимала, — лучше пока помолчать.