Читаем Стальные грозы полностью

Август, 2622 г. Звездолет «Гибель и разрушение теплокровным» Планета Тэрта, система Макран

«Здравствуй, Юлик!

Ну что же… Если бы мне кто полтора месяца назад, когда мы с тобой дегустировали чачу в кафе «Казбек», сказал, что в этот, предположительно воскресный, день (почему бы и не «воскресный», ведь счет суткам потерян) я, находясь в плену у чоругов, стану писать письмо Юлику Найденко, притом писать карандашом в «Переносном блокноте бортового фельдшера», напечатанном в городе Якутске в далеком 2603 году (тут имеются подразделы «диагноз», «назначения», «особые отметки»), и все это сидя на полу, я бы не поверил… Потому что слишком много фантасмагории.

Почему на полу, а не на стуле? В каком еще «плену»? Почему карандашом, а не на планшете, по старинке? В конце концов, зачем в фельдшерском блокноте? Другой бумаги, что ли, нет? И к чему вообще писать письмо Юлику, если можно в любую минуту поболтать по видеосвязи, как говаривали в академии, «тупо и безвольно»?

Но то полтора месяца назад.

А теперь – пишу и не вякаю, все устраивает. Ко всякой фантасмагории привыкаешь… Юличек, дружище, я надеюсь, ты в конце концов женился на той кучерявой рыжей официантке из «Очага поражения» (кажется, ее звали Снежана)? Надеюсь, у вас там, на Екатерине, тихо и спокойно, так сказать, не ступала клешня чоругского оккупанта… И если вдруг ты да, действительно женился на ней, знай: когда-то на втором курсе я действительно пытался ухаживать за Снежаной. Мне нравилась ее прическа, а-ля чокнувшийся барашек, и ее грудной голос, но у нас ничего не было…

И еще одно: помнишь тот первый год, когда мы вместе жили в общежитии и у тебя пропал кубок победителя всеармейских соревнований по бадминтону? Ну, такой, фарфоровый, похожий на тюльпан, расписанный под гжель? Юлик, знай: он не пропал, это я его разбил. Но только постеснялся тебе тогда сказать. Не знаю почему. Вот такое детское признание…»

Письмо Юлику Найденко было шестым по счету.

Первым в растовском эпистолярном списке шла, конечно, Нина.

И над «ее» посланием Растов корпел особенно старательно. Он даже постанывал тихонько. Поскуливал. От перенапряжения.

Возможно, поэтому письмо Нине и вышло совсем коротким – на страницу.

Растов водил карандашом, взволнованно дыша, как на дистанции… Он старался, чтобы формулировки письма были одновременно и запоминающимися, и исполненными хмельного нектара любви, и вместе с тем начисто лишенными столь ненавидимого им позерства.

Хотелось, чтобы в письме любимой не было ничего, что можно заменить емким «и тэ дэ». Чтобы каждая строка – шедеврик лаконизма, а-ля спартанцы из школьного Плутарха…

Такая обязывающая задача под силу не всякому профессиональному литератору, а уж для майора танковых войск – это мука мученическая… На то, чтобы отчеканить фразу: «Когда я полюбил тебя, Нинок, я осознал, что никогда и никого не любил допрежь, но лишь называл те бледные тени настоящего чувства его именем», – у Растова ушло полчаса.

А на фразу: «…я клянусь тебе всем, что есть у меня святого, что вернусь к тебе из этого плена – вернусь обязательно! – что мы поженимся, у нас будут двое детей и большой дом, со смешными толстыми собаками, кошкой породы сноу-шу и фруктовой оранжереей…» – у майора ушел целый час.

Письмо родителям, напротив, вышло пухлым и легковесным. Оно далось Растову почти без усилий – он закончил его за полчаса!

Что неудивительно, ведь в классическом эпистолярном жанре «на деревню матушке» рано покинувший отчий дом Растов тренировался без малого полтора десятка лет…

А может, все дело было в том, что Константин не боялся показаться родителям каким-то «не таким», «недостаточно таким» или «недотаким», что у него постоянно случалось в отношениях с Ниной. (Этот страх оказаться «недостаточно идеальным» рос прямо пропорционально расстоянию: когда Нина была рядом, ему было легко и нестрашно. Но стоило только им разойтись, разъехаться, разлететься, как сразу начиналось…)

В письме родителям Растов подробно рассказал, как именно вышло, что плен и что никто не виноват персонально, просто стечение обстоятельств.

Растов даже не забыл описать, какой липкой была та мембрана, что обездвижила его в брюхе шагающего танка «Три квадрата». Как бесновалась плазма, как стонала броня гибнущего «Динго»…

Не проигнорировал Растов и тему «питания» – по прежним временам он помнил, что этот вопрос для Марии Ивановны один из наиважнейших. Ей главное, чтобы сын «не голодал». А все остальное «можно как-то исправить»…

В общем, тайский паек был срисован майором детальнейше, да еще и самым нелепым образом приукрашен («А еще у меня тут ананасовый сок и желе из физалиса».).

Под конец письма Растов, вмиг свернув рассказ о надоевших пайках, сообщил, что собирается жениться на Нине Белкиной («помнишь ее?») и что намерен сделать это максимум спустя месяц после скорого возвращения из плена.

Что же, это было достаточно странное сообщение (даже на фоне странности самих писем).