Читаем Стальные грозы полностью

От валерианки майор кое-как воздержался.

А вот от коньяка – не смог.

Церемонию награждения вел главком Николай Федорович Пантелеев – адмирал, чьи мужество и выносливость подверглись суровому испытанию и в дни войны с Конкордией, и в дни войны с чоругами.

Достаточно сказать, что операция «Циклон» – нападение на планету Арсенал, похищение наукограда, разрушение орбитальной эстакады и лифтов – стала третьей по размаху операцией российских ВКС, и без гения Пантелеева она была бы попросту невозможна. С точки зрения Растова, правда, воевали одни только Х-крейсера и еще японская эскадра. Но майор не знал, что работу орбитального лазера HOPAL-2 прикрывала и обеспечивала такая армада, какую, может, не собирали и для штурма Паркиды.

Легендарного Пантелеева, которого еще величали «Страх и Трепет» – по названию его единственного печатного труда о поддержании морального климата в союзных войсках, – Растов никогда не видел вблизи.

И его сухощавая, с чистым античным профилем фигура, и его размашистая биография (мол, спит три часа в день, два часа в день занимается гималайской йогой, вегетарианец, мастер спорта по шахматам, отец восьмерых детей и двадцати внуков) восхищали его…

Вручать ордена и медали должен был высокопоставленный армейский командир, маршал бронетанковых войск Михаил Геннадиевич Плиев.

Плиева майор Растов знал значительно лучше. И боялся чуть меньше. (Даром, что ли, Плиев учил трехлетнего «Косеньку» кататься на деревянной лошадке?)

В маршале было много трагического. Сын и дочь, звездолетчики Главдальразведки, погибли в экспедиции. Жена-врач скоропостижно скончалась от неизлечимой болезни, которую подцепила у безобидных сирхов… Над жарким пристрастием Плиева к мини-песикам породы «московская бабочка» армейские неустанно подшучивали. Но как-то по-доброму. Без гадостей…

Растову с детства нравилось открытое лицо Плиева и его цепкий взгляд человека, хорошо укорененного в реальности.

«Принять награду из рук такого воина – вот она, настоящая честь!»

На церемониальном моле собралось немало народу.

Спиной к дороге, ведущей на космодром Байкальск, выстроились, по родам и видам войск, пять сводных рот. Одна из них включала в себя и до самых бровей героических танкистов Растова.

Ближе к дороге, ведущей на мыс Хобой, располагался красиво задрапированный стол с президиумом. (Место отца по-прежнему пустовало; мощную бороду владыки Улан-Удэнского и Бурятского не узнать было невозможно, как и Сыча – «Товарища Категорически Против».) Перед президиумом был разложен алый, как спелый крымский томат, шерстяной ковер с длинным ворсом, а на самом его краю примостилась золоченая трибуна. Место за ней занял Пантелеев.

Первыми за наградами вышли четверо неизвестных Растову зенитчиков.

Пантелеев объяснил, что это именно они пускали по техническому модулю ракеты «Кама», и хорошо пускали!

За ними выбежал еще один, пятый зенитчик с негибкой улыбкой киношного робота-экстерминатора.

О! Вот этого-то Растов наконец признал и без анонсов Пантелеева.

То был Кармацкий – командир батальонного дивизиона ПКО в операции «Метель». А вот при захвате «Пуговицы», пояснил Пантелеев, Кармацкий командовал уже бригадой ЗРК «Вспышка-С» и тоже отличился.

В общем, именно эти пятеро первыми попали в движители чоругского наукограда.

«Крутые перцы, что еще сказать?»

Растову страшно, до чесотки, хотелось поделиться своими мыслями – относительно зенитчиков и вообще – со стоящим рядом Луниным.

Однако разговаривать во время церемоний награждения – и это Растов знал еще со срочки – было не только категорически запрещено Уставом, но еще и считалось вопиющим некомильфо.

Поэтому свои соображения Растов проглотил до фуршета – там будет время перемыть всем кости.

И, пока в очередной раз играли гимн, он мечтательным взором окидывал трибуны для гостей, прессы и семей награждаемых – одновременно и далекие, и близкие (трибуны располагались не на церемониальном моле, а на, так сказать, материке – амфитеатром спускались по подошве горы к озеру).

Растов искал глазами Нину и мать. Конечно же, сразу нашел: обе сидели по центру третьего ряда и явно о чем-то сверхважном сплетничали. Правее трибуны привлекала к себе внимание дорога из красного асфальта с белым червяком разделительной полосы…

Тем временем Пантелеев объявил некоего артиллериста.

Но Растов был слишком увлечен созерцанием ландшафтов, чтобы вникать.

«Зачем пространство комплекса на мысе Хобой организовано именно так? Зачем строили этот гигантский церемониальный мол? Когда награждать можно везде, хоть бы и на Красной площади? Почему трибуны так далеко? Зачем все так сложно?»

Растов, не склонный к какой-либо театральности, замысла гигантомана-архитектора вообще не понимал.