Читаем Сталинград полностью

Поздно вечером, после долгих споров у себя в кабинете с высшими руководителями Красной армии, он все-таки согласился направить в штабы всех военных округов зашифрованную директиву: «В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».[10] Командование Военно-морского флота и некоторые высшие военачальники Красной армии самовольно нарушили приказ Сталина, запрещавший приводить в боевую готовность подчиненные им силы. Но все же в большинство частей директива от 21 июня с предупреждением, отправленная уже после полуночи, поступила слишком поздно.

В Берлине Бережков по мере того, как приближалась ночь, терял надежду дозвониться до Риббентропа. И вдруг в три часа пополуночи раздался звонок. «Герр рейхсминистр фон Риббентроп, – объявил незнакомый голос, – ждет советских представителей в своем кабинете в Министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе». Бережков попытался было объяснить, что потребуется какое-то время, чтобы разбудить посла и приготовить машину.

«Машина рейхсминистра уже у вашего посольства. Министр желает встретиться с советскими представителями немедленно», – послышалось на том конце провода.

Выйдя из посольства, Деканозов и Бережков увидели черный лимузин. У открытой дверцы стоял сотрудник Министерства иностранных дел в парадной форме, рядом с водителем сидел офицер СС. Машина тронулась. Бережков отметил, что за Бранденбургскими воротами в небе над верхушками деревьев Тиргартена уже занимается рассвет. Заканчивалась самая короткая ночь в году.

Когда лимузин выехал на Вильгельмштрассе, Деканозов и Бережков увидели перед зданием министерства большую толпу. Чугунные ворота на входе были залиты ярким светом софитов операторов кинохроники. Советских дипломатов ослепили фотовспышки многочисленных журналистов. Этот неожиданный прием заставил Бережкова заподозрить худшее, однако Деканозов, похоже, все еще пребывал в непоколебимой уверенности относительно того, что Германия и Россия по-прежнему находятся в мире.

Советский посол, «всего пяти футов роста, с маленьким горбатым носом и несколькими прядями черных волос, зализанными на лысом черепе»,[11] представлял собой весьма невыразительное зрелище. Гитлер, чтобы подчеркнуть это, впервые принимая Деканозова, приставил к нему двух высоченных охранников-эсэсовцев. Однако этот коротышка-грузин был очень опасен для тех, кто находился в его власти. За карательные действия на Кавказе после Гражданской войны в России Деканозова прозвали бакинским палачом.

Риббентроп в ожидании советских дипломатов расхаживал по своему кабинету «словно зверь в клетке».[12] В его облике почти не было того «государственного величия, которое он приберегал для особо знаменательных случаев».[13]

«Фюрер совершенно прав, напав на Россию сейчас, – твердил рейхсминистр, словно стараясь убедить в этом себя. – Русские обязательно сами напали бы на нас, если бы мы не сделали этого первыми».[14] Подчиненные Риббентропа были убеждены в том, что министр иностранных дел не сможет принять крушение своего самого главного, на его взгляд, детища – пакта Молотова—Риббентропа. Кроме того, он, возможно, уже начинал подозревать, что безрассудная авантюра Гитлера в конечном счете обернется величайшей катастрофой в истории.

Советских дипломатов провели в огромный кабинет рейхсминистра. Широкая полоса узорного паркета вела к массивному письменному столу. Вдоль стен выстроились на постаментах бронзовые статуэтки. Подойдя к столу, Бережков удивился тому, как выглядит рейхсминистр. «У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза».[15] У Бережкова мелькнула мысль, что хозяин этого кабинета пьян.