Моя благодарность за советы относительно российских источников Екатерине Андреевой, профессору Анатолию Александровичу Чернобаеву, профессору Джону Эриксону, Виктору Горбареву, Джону Халлидею, полковнику Лемару Ивановичу Максимову из исторического отдела российского Министерства обороны и Юрию Овсянко. Я также в большом долгу перед теми, кто свел меня с ныне здравствующими ветеранами Сталинградской битвы как в Германии, так и в России, кто так великодушно помогал мне в этих странах – Крисом Александром, графом Леопольдом фон Бисмарком, Эндрю Гимсоном, майором Иоахимом Фрайберр фон Мальцаном, Глебом и Гарриет Шестаковыми, Мари Кристин Грэффин фон Штауффенберг и Кристиан ван де Вельде.

В Волгограде я многим обязан любезному содействию Раисы Маратовны Петруневой, проректора Волгоградского государственного технического университета, и ее коллегам, профессору Надежде Васильевне Дулиной, заведующей кафедрой истории, культуры и социологии, Галине Борисовне с исторического факультета и Борису Николаевичу Улько, заведующему музеем Волгоградского государственного технического университета, а также Николаю Степановичу Федорову, председателю Волгоградского областного комитета ветеранов войны, и подполковнику Геннадию Васильевичу Павлову.

Переводы с русского языка выполнены Галей Виноградовой и Любовью Виноградовой, чье содействие в переговорах относительно доступа к архивам было образцом искусной дипломатии, настойчивости и добродушия. Их вклад, не говоря уж о дружбе, помог коренным образом преобразить всю работу.

Я также в высшей степени признателен участникам и очевидцам событий, согласившимся посвятить столько времени и сил восстановлению прошлого. Многие из них любезно предоставили мне неизданные рукописи, письма и дневники. Их имена, за исключением тех троих, кто предпочел не быть упомянутым, приводятся после приложений.

Этой книги не было бы, если бы не Элео Гордон из издательства «Пингвин», предложившая саму идею, а также Петер Майер в Соединенных Штатах и Ганс Эвальд Деде в Германии. Их энтузиазм и поддержка с самого начала способствовали осуществлению проекта. Я счастлив, что у меня есть Эндрю Нюрнберг, мой литературный агент, советчик и друг.

Как всегда, самые теплые слова благодарности Артемис Купер, моей жене и первому редактору, оказавшей мне неоценимую помощь, хотя у нее более чем достаточно своей работы.

Часть первая

«Мир затаит дыхание»

Глава 1

Обоюдоострый меч «Барбароссы»

Субботнее утро 21 июня 1941 года выдалось в Берлине погожим. Многие жители города отправились на поезде в Потсдам, чтобы провести летний день в парке Сан-Суси. Другие купались и загорали на пляжах Ванзее и Николасзее. В многочисленных кафе богатый репертуар шуток о бегстве Рудольфа Гесса в Великобританию сменился разговорами о неминуемом вторжении в Советский Союз. Кое-кто, обеспокоенный мыслью о новой, широкомасштабной войне, тешил себя надеждой, что Сталин в самый последний момент уступит Германии Украину.

Сотрудники советского посольства, расположенного на Унтер-ден-Линден, были на своих местах. Срочный запрос из Москвы требовал «незамедлительно прояснить»[5] суть грандиозных военных приготовлений вдоль всей границы от Балтийского до Черного моря. Валентин Бережков, первый секретарь посольства и старший переводчик, позвонил в Министерство иностранных дел Германии на Вильгельмштрассе, чтобы договориться о встрече. Ему ответили, что рейхсминистра Иоахима фон Риббентропа нет в городе, а дозвониться до статс-секретаря Эрнста фон Вайцзеккера не удается. Время шло, и из Москвы приходили все новые и новые настойчивые запросы с требованием свежих новостей. В Кремле нарастала атмосфера сдержанной истерики: свидетельств агрессивных намерений Германии становилось все больше, и это добавлялось к более чем 80 предупреждениям, полученным на протяжении последних восьми месяцев. Заместитель руководителя НКВД только что доложил о том, что в предыдущий день «не меньше тридцати девяти самолетов нарушили государственную границу СССР».[6] Вермахт демонстративно выставлял напоказ свои приготовления, однако отсутствие секретности, похоже, только подтверждало сложившееся в больном сознании Сталина представление о том, что это лишь часть замысла Адольфа Гитлера, направленного на то, чтобы вытребовать больше уступок.