Читаем Сталин полностью

Битва под Москвой не только имела большое стратегическое значение (разгром более трех десятков вражеских дивизий, освобождение тысяч населенных пунктов от оккупантов), но и явилась для советского народа, его армии, руководства первым крупным успехом в войне, получившим большой международный резонанс. Сталин помнил, что, когда в конце ноября немцы вышли к каналу Волга – Москва, форсировали реку Нара и подошли к Кашире с юга, у него что-то дрогнуло внутри. Ставка готовила контрнаступление, а Сталин вновь предложил перетасовку командующих фронтами. Еще раньше, в октябре, командовать войсками Западного фронта вместо генерал-полковника И.С. Конева он послал генерала армии Г.К. Жукова, на Брянском – генерал-полковника А.И. Еременко заменил генерал-майором Г.Ф. Захаровым, а затем и генерал-полковником Я.Т. Черевиченко. На Юго-Западный фронт, который участвовал в Московской битве правым крылом, вместо маршала С.К. Тимошенко перебросил генерал-лейтенанта Ф.Я. Костенко. Лишь маршал С.М. Буденный удержался на Резервном фронте. Сталину казалось, что эти перестановки помогли под Москвой нащупать наиболее удачное сочетание фронтового руководства. Но думается, что, кроме недоумения фон Бока, командовавшего фашистской группой армий «Центр», не успевавшего осмысливать разведдонесения о рокировках советских генералов, и нервозности самих командующих, которым приходилось без конца с ходу вписываться в новую обстановку, эти шаги Верховного никакого другого эффекта не имели.

Изощренный и социально циничный интеллект Сталина, пожалуй, постиг еще одну истину: его надежды на конечный успех основываются не только на первой крупной победе под Москвой, а прежде всего на способности советского народа оправиться от таких катастроф, которые не пережил бы никто другой. Катастрофы не убили надежды. Фронтовые, армейские, корпусные, дивизионные катастрофы не превратились в непоправимую национальную трагедию главным образом потому, что Гитлер не смог сломить дух народа. Пока этот дух жив, пока воля к борьбе не утрачена, самые крупные материальные потери и человеческие жертвы еще не означают непоправимого конца. Катастрофы, которые остались позади, укрепили надежду Сталина. Это парадоксально, но это так. Просчеты, которые Сталин допустил накануне войны, дилетантское руководство вооруженной борьбой на ее первом этапе, что повлекло за собой невообразимые материальные, людские, технические, территориальные утраты, не простил бы своему руководителю ни один народ. Но советский народ простил, потому что уже давно функционировала большевистская система, в которой ему была уготована роль не творца, а исполнителя воли «вождя». Для Сталина всегда был важен лишь результат, а не его цена. Истории было угодно во главе гигантской страны иметь «полководца-вождя», который мог позволить себе терять на фронтах по сто, двести, триста, четыреста тысяч человек и не терять надежды на конечную победу…

Своеобразна реакция Сталина на сообщения о трагедии ленинградцев – смерти сотен тысяч людей от голода. Генерал армии И.И. Федюнинский однажды рассказал мне о состоявшейся беседе Сталина с группой ленинградских руководителей уже после снятия блокады. Сталину говорили, что город зимой 1941/42 года стал городом-призраком. Лежавшие прямо на улицах трупы некому было убирать. Вдоль домов медленно двигались тени. Люди падали и не поднимались. Самое страшное, рассказывал Федюнинский, что до последнего момента у человека, умирающего от голода, сохраняется ясное сознание. Исчезает даже страх. Человек как бы видит приближение собственной смерти. Застывший город стал молчаливым свидетелем одной из самых страшных трагедий в человеческой истории.

Сталин на этот рассказ ответил так: «Смерть косила тогда не только ленинградцев. Гибли люди на фронтах, на оккупированных территориях. Согласен, смерть страшна в условиях безысходности. А голод – безысходность. Мы больше тогда ничего предложить Ленинграду не могли. Москва сама была на волоске. Смерть и война – понятия неразрывные. Этот мерзавец с челкой принес беду не только Ленинграду…»

Когда Сталину докладывали о крупных потерях в результате того или иного окружения, неудачного контрудара или операции, Верховный обычно не давал волю чувствам. Мог сделать одно-два злых замечания в адрес военачальников, что-то вроде: «Когда наконец научатся воевать?» Или: «Опять повторяется старая история…» Но никогда не говорил о горечи безвозвратных потерь, тысячах погибших сынов Отечества. Его эмоции либо застыли задолго до войны, либо он умел их прятать очень глубоко, либо их просто не было.

Сталин в некоторых случаях проявил себя неплохим психологом. Он понимал, что ему нельзя покидать Москву, знал, что в сообщениях Информбюро не должно быть панических ноток, не случайно требовал, чтобы в газетах больше писали о подвигах, отважных, мужественных поступках советских воинов. Накануне ноябрьских праздников, за несколько дней до 7 ноября 1941 года, Сталин сказал Молотову и Берии:

– Как будем проводить военный парад? Может быть, на час-два раньше обычного?