Читаем Сталин полностью

Однако действительную трудность создавало то, что на съезде не были обсуждены конкретные методы политики в отношении национальных меньшинств. Позднее на совещании ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик в июне 1923 года выяснилось, что именно несостоявшийся критический разбор «грузинского конфликта» мог бы самым эффективным образом помочь изоляции великорусского шовинизма и местного национализма, мог бы помочь ясно понять эти явления, ограничить административно-бюрократические шаги. Это в какой-то мере способствовало бы предотвращению антисоветского мятежа в Грузии в 1924 году, который вспыхнул под националистическими лозунгами.

Весной и летом 1923 года в центре национальной политики оказалась «проблема татарского националистического уклона», который выразился в панисламистском и в пантюркистском поведении Султан-Галиева. Терпение Сталина по отношению к Султан-Галиеву имело пределы. Незадолго до Октябрьской революции тот присоединился к большевикам и в феврале 1918 года стал членом коллегии комиссариата по делам национальностей. Интеллигент, татарин по национальности, он занимался мусульманскими делами. В ноябре 1918 года на I съезде коммунистов-мусульман Российская мусульманская коммунистическая партия (большевиков), имевшая собственный ЦК, стала составной частью РКП(б). Султан-Галиев вопреки партийному руководству выступал за самостоятельность этой партии. Когда в марте 1919 года была создана сначала Башкирская Автономная Советская Социалистическая Республика, затем в мае 1921 года Татарская АССР, Султан-Галиев выступал за законопроект 1918 года о создании Татарско-Башкирской Республики. Объясняя свою точку зрения, он выдвигал тезис о единой исламской религии и культуре и ссылался на тюркское происхождение этих народов. За исламско-националистический уклон Султан-Галиев был исключен из партии в 1923 году, незадолго до упомянутого совещания в ЦК по вопросам национальной политики.

Это решение нисколько не противоречило «терпеливой» линии Сталина в национальном вопросе, хотя, как он это нередко делал в то время, сам он демонстрировал симпатию к исключенному работнику.

В отношении Султан-Галиева он заявлял следующее: «Меня упрекали „левые“ товарищи еще в начале 1919 года, что я поддерживаю Султан-Галиева, берегу его для партии, жалею, в надежде, что он перестанет быть националистом, сделается марксистом… Интеллигентов, мыслящих людей, даже вообще грамотных в восточных республиках и областях так мало, что по пальцам можно пересчитать, — как же после этого не дорожить ими?.. Но все имеет предел. А предел этот наступил в тот момент, когда Султан-Галиев перешагнул из лагеря коммунистов в лагерь басмачей… Я не вижу ничего особенно недопустимого в теоретических упражнениях Султан-Галиева. Если бы у Султан-Галиева дело ограничивалось идеологией пантюркизма и панисламизма, это было бы полбеды, я бы сказал, что эта идеология, несмотря на запрет, данный в резолюции Х съезда партии по национальному вопросу, может считаться терпимой и что можно ограничиться критикой ее в рядах нашей партии. Но когда идеологические упражнения кончаются работой по установлению связи с лидерами басмачей, с Валидовым и другими, то здесь оправдывать басмаческую практику невинной идеологией… никак уж нельзя»[55].

В подходе к местным националистическим тенденциям Сталин провозглашал борьбу на два фронта — против правого национализма и левого уклона. По его мнению, представители последнего допускали ошибку, состоявшую в недостаточной гибкости по отношению к буржуазно-демократическим или просто лояльным элементам населения, не могли и не хотели маневрировать в интересах привлечения этих элементов, искажали линию партии, направленную на то, чтобы завоевать на свою сторону большинство населения. В целях усиления гибкости и маневренности Сталин предлагал коммунистам местных национальностей не копировать русские образцы, а вести политику, соответствующую местным условиям. Развитие событий показало, насколько это оказалось возможным претворить в жизнь и к каким практическим результатам это привело.

В одном вопросе Сталин в любом случае был последовательным, реалистичным, откровенным и дальновидным. Исходным пунктом его аргументации при решении национальных проблем, также как и проблем государственного и партийного аппарата, была ссылка на отсталость старой России. Это было конечной и исходной точкой его аргументации. Отвергая националистические требования, он подчеркивал: «А если нельзя в два-три и даже в десять лет поднять существенно русскую культуру, то как же можно требовать ускоренного поднятия культуры в областях нерусских, отсталых, малограмотных? Разве не ясно, что девять десятых „вины“ падает тут на обстановку, на отсталость, что с этим, как говорится, нельзя не считаться»[56].