Читаем Сталин полностью

«Выдержать Туруханку с ее ледяным климатом, пургами, непрерывной топкой печей, сырым и коротким летом, мошкарой, с ее белыми, изнуряющими душу ночами, с ее ощущением таежной пустыни и трагической отдаленности от всего остального мира могли люди физически очень крепкие. Спандарян заболел чахоткой и умер. Дубровинский погиб весной 1913 года, и до сих пор неясно, утонул он или покончил с собой… Люди уставали ждать, надеяться.

Эпидемия самоубийств в те годы, с десятого по тринадцатый, прокатилась по многим каторжным тюрьмам и ссылкам. Время было глухим и не оставляло надежд» — так характеризует писатель Ю. Трифонов условия жизни ссыльных. Находясь в ссылке, Сталин жил подчеркнуто замкнуто, ни с кем особо не общаясь. Что касается замкнутости, то она была в природе его души, к тому же умение молчать помогало ему в нелегальной работе. В более поздние годы как сотрудники, так и враги Сталина могли убедиться в непредсказуемости его поведения. Один из современников саркастически отметил, что Сталин никогда никому не доверял своих затаенных мыслей. Он обладал выдающейся способностью молчать, и в этом смысле был одним из немногих в стране, где в то время все слишком много говорили. Достоинства нелегального партийного работника, профессионального революционера по другим, человеческим меркам выглядели как негативные черты. Больше всего о туруханских годах Сталина могли поведать старый большевик Филипп Захаров и известный деятель партии Яков Свердлов.

«По неписаному закону принято было, что каждый вновь прибывший в ссылку товарищ делал сообщение о положении дел в России. От кого же было ждать более интересного, глубокого освещения всего происходящего в далекой, так давно оставленной России, как не от члена большевистского ЦК? Группа ссыльных, среди которых были Я. М. Свердлов и Филипп, работала в это время в селе Монастырском на постройке… Туда как раз и должен был прибыть Сталин. Дубровинского уже не было в живых.

Филипп, не склонный по натуре создавать себе кумиров, да к тому же слышавший от Дубровинского беспристрастную оценку всех видных тогдашних деятелей революции, без особого восторга ждал приезда Сталина, в противоположность Свердлову, который старался сделать все возможное в тех условиях, чтобы поторжественней встретить Сталина. Приготовили для него отдельную комнату, из весьма скудных средств припасли кое-какую снедь. Прибыл!.. Пришел в приготовленную для него комнату и… больше из нее не показывался! Доклада о положении в России он так и не сделал. Свердлов был очень смущен.

Сталина отправили в назначенную ему деревню Курейку, а вскоре стало известно, что… у него все книги Дубровинского… Горячий Филипп поехал объясняться. Сталин принял его так, как примерно царский генерал мог бы принять рядового солдата, осмелившегося предстать перед ним с какими-то требованиями. Возмущенный Филипп (возмущались все!) на всю жизнь сохранил осадок от этого разговора»[16].

«Для бедного Филиппа Захарова хуже было то, что и Сталин, наверное, сохранил осадок от этого разговора», — писал Ю. В. Трифонов.

Письма ссыльных, приходившие из Курейки в Петроград, были полны жалоб на то, что из-за Сталина, грубо обходившегося с дочерью местного жителя Барышникова, жандармский начальник натравливал на ссыльных якутов. Это также настраивало против Сталина ссыльных большевиков.

Свердлов, познакомившийся тогда со Сталиным и даже одно время живший вместе с ним, так писал об этом времени: «…живу не один в комнате. Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы уже встречались в ссылке другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни… На этой почве нервничаю иногда». После короткого совместного проживания Свердлов выразился резче: «…мы слишком хорошо знаем друг друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех своих мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся».

В 1916 году отношения Сталина со ссыльными товарищами еще больше обострились. Старый большевик Б. И. Иванов рассказывал, что, приехав из Курейки в Монастырское, Джугашвили жил у Масленникова и, как раньше, держался изолированно от остальных ссыльных. Он не поддерживал партийных связей даже с двумя членами Русского бюро — с Я. М. Свердловым и Ф. И. Голощекиным. Джугашвили был неизменно горд, замыкался в себе со своими мыслями и планами. По отношению к Свердлову вел себя заносчиво и отклонил предложенное тем примирение.