Читаем Сталин полностью

«Человек действия», он, являясь секретарем Центрального Комитета, одним из первых узнал о том, что при голосовании на XVII съезде против Сталина было подано 300 голосов. Согласно воспоминаниям В. М. Верховых, члена счетной комиссии, обнародованным в 1957 году, после того как председатель комиссии Затонский решил, что этот факт нужно обсудить с Кагановичем, попросив от членов комиссии терпения, последний вышел из комнаты. Затем, вернувшись, спросил: «Сколько голосов против получил Киров?» «Три», — ответил Затонский. «Ну, пусть столько же будет и у Сталина, остальные уничтожьте». «Серый кардинал» присутствовал при всех важнейших решениях.

С 1935 года, сохранив за собой пост секретаря ЦК, он был наркомом путей сообщения, одновременно с 1937 года — наркомом тяжелой промышленности, с 1939 года наркомом топливной промышленности. В 1939 — 1940 годах он также возглавлял Наркомат нефтяной промышленности. В годы Великой Отечественной войны Каганович являлся членом Государственного Комитета Обороны. Он был заместителем председателя Совнаркома СССР. После войны возглавлял Министерство промышленности строительных материалов, занимал ряд других крупных партийных и правительственных постов.

Весьма характерным для Сталина было решение поставить во главе Наркомата внутренних дел СССР в 1938 году политического авантюриста. Видимо, непросто будет найти документы о Л. П. Берии, потому что, располагая неограниченной властью, он имел возможность уничтожить компрометирующие его материалы. Однако в свете недавно опубликованных воспоминаний предстает довольно живой портрет этого деятеля. Берия ловко использовал подозрительный характер Сталина. Разыграв сцену с покушением против вождя во время отдыха Сталина на Кавказе, он открыл дорогу для своего возвышения. Его неограниченная личная власть была такого сорта, что ее невозможно было сохранить без преступлений.

«Он стал вести себя очень ловко, заняв свой пост наркома, — вспоминает о рассказах своего отца Серго Микоян. — Первым его шагом был вопрос, ошеломивший всех, — может, пора уже поменьше сажать, а то скоро вообще некого будет сажать?»

Слыша такие заявления, с облегчением вздыхали многие люди, жившие в постоянном страхе, что скоро придут и за ними. И только у немногих мелькнула в тот момент мысль, что Берия просто слегка ослабляет вожжи, которые так туго натянул Ежов. Ему потребовалось время, чтобы усовершенствовать тот же самый механизм, сделать его всемогущим и универсальным, но одновременно не только не напугать Сталина, но и, наоборот, убедить его в том, что именно в таком виде НКВД может служить надежной защитой для вождя. В этом заключались подлинный смысл и цель работы, затеянной Берией. Нужны были чрезвычайные дипломатические, организаторские способности, настоящее искусство плетения интриг, чтобы за поразительно короткое время, разумеется при скрытой поддержке Сталина, вновь запустить на полный ход машину репрессий.

Вдова казненного маршала Блюхера так описывает методы правления Берии: «Семь месяцев я провела в одиночной камере на Лубянке. И никогда не забуду первый допрос, который вел сам Берия. Меня не били, не пытали, как многих жен военных, чтобы выжать у них вымышленные показания на мужей. Только мне от этого не легче. У меня отняли самого дорогого человека. Потом я поняла, почему не было надобности в пытках: все документы на Блюхера уже были состряпаны. Меня же просто изолировали, как близкого человека известного маршала. Берия сам вел допрос, очевидно, просто из садистского любопытства. Он держался высокомерно. Не смотрел, а словно бы рассматривал человека, как рассматривают в лупу мелкую букашку. Его внешность вызывала отвращение. От него веяло холодом, безразличием ко всему человеческому в его жертве…»

А вот свидетельство другой женщины: «Выпуклые глаза за стеклами пенсне. И будто приклеенная полуухмылка… Я помню, женщины в моем окружении рассматривали это лицо на страницах газет, на портретах со страхом. Тогда по столице ходили упорные слухи о бесследном исчезновении молодых красивых женщин, после того как возле них останавливалась его машина, вкрадчиво прижимавшаяся вплотную к тротуару. Слухам можно верить и не верить. Когда верить страшно, стараешься от них отмахнуться. Так было и со мной, пока… Однажды со своей однокурсницей я прогуливалась по Арбату. Вдруг неподалеку остановилась машина, из нее вышли два здоровенных молодчика и быстро направились к нам. Не успели мы толком ничего сообразить, как они взяли подругу под руки и насильно запихнули в машину. От мгновенной мысли, куда и для чего ее забирают, мне стало плохо. Кричать, плакать, жаловаться? Мы знали — тогда это было бесполезно и опасно…»