Читаем Стакан воды полностью

Баклажанскому сейчас почему-то было очень приятно читать эти похвалы работам Константинова. Он уже чувствовал себя как бы соучастником этих успехов. В нем просыпалось какое-то особое и необычное ощущение ответственности.

«Водном этот Гребешков прав, — думал Баклажанский. — Я не имею права игнорировать его сообщение, даже если бы вероятность этой фантастической истории не превышала одного процента… А вероятность эта, по-видимому, куда больше, — улыбнулся он. — Буду беречь себя. Кажется, пока это все, что я могу сделать для бессмертия!..»

Бессмертие! Как часто думает о нем художник! Но раньше он думал о своём бессмертии только фигурально, а сейчас… В самом деле, почему бы не помечтать о такой замечательной возможности? Действительно, что в этом плохого?

Баклажанский с улыбкой подошёл к окну и распахнул его. Перед ним лежал город. Город, который недавно праздновал своё восьмисотлетие. И Баклажанский подумал: а что, если с этим городом ему предстоит ещё праздновать его тысячелетний день рождения? Он будет другим. Каким? Не стоит даже пытаться представить себе это. Наверно, он будет прекрасней самой безудержной сегодняшней мечты, и он, Баклажанский, будет ходить по этому городу как старожил и с гордостью показывать молодым москвичам места былых баррикад и давно засыпанных бомбовых воронок. Он будет немножко путать и чуть-чуть привирать, как всякий очевидец. Порой он назовёт надолбой обыкновенную тротуарную тумбу или слегка преувеличит число «зажигалок», которые лично ему довелось потушить в сорок первом году. Немножко. На две-три штуки.

Потом он похвастается своими знакомствами. А что? Он имеет право говорить об этом. Он встречался с людьми, которых наверняка будут хорошо знать там, в будущем. И это не только учёные, артисты и художники.

Он сиживал в президиумах торжественных заседаний со знаменитыми стахановцами, с первыми скоростниками-токарями, с инициаторами борьбы за качество и экономию сырья. Он был лично знаком со знаменитыми ткачихами Трехгорки его времени. Он беседовал запросто — «вот как мы с вами» — с талантливейшими каменщиками-инициаторами скоростной кладки. Обо всем этом, конечно, будет очень интересно послушать потомкам!

Баклажанский улыбнулся. Он подумал, что ему будут задавать вопросы о его современниках и друзьях, о древнесоветском искусстве. И ему придётся отвечать. Отвечать за своих друзей.

Он опять поглядел вниз и представил себе, как он идёт по этому городу через каких-нибудь сто-двести лет и ведёт за руку своего прапраправнука, маленького мальчика. Как его будут звать? Наверно, Володькой. У него будут пепельные кудряшки, серые глазки и весёлые золотые веснушки…

Баклажанский удовлетворенно улыбнулся: как ловко он придумал себе потомка! Ещё у Володьки будут сбитые коленки. Хотя через двести лет… Нет, все равно будут. Пока будут мальчишки, до тех пор будут и сбитые коленки.

Володька родился при коммунизме. И отец и дед его тоже родились при коммунизме. Володьке все придётся объяснять.

Баклажанский опять выглянул в окно. Вот по этой набережной, мимо этого нового дома они пойдут с прапраправнуком. И Володька хвастливо скажет:

— Вот в каких красивых домах мы живём, прапрапрадедушка!

А Баклажанский обидится:

— Ты что же, Володька, считаешь, что до вас ничего не было?

— Как? — удивится Володька. — Вы уже жили в этом доме, прапрапрадедушка?

— Мы его строили. Это больше.

И Володька, наверное, скажет:

— А красиво в старину строили!

Баклажанский скромно ответит:

— Да, ничего. Мои друзья были бы рады, если бы узнали, что тебе понравилась их работа.

Потом они зайдут в кино. Вот в это кино с круглой крышей, что видно отсюда. Тогда это будет кинотеатр повторного фильма. Они сядут в кресла, и Володька с горящими глазами будет следить за суровыми усатыми матросами, поднимающими восстание на старинном броненосце.

— Это вы делали? — тихо спросит Володька.

— Мы, — с гордостью думал он и сейчас, разглядывая далёкие рекламные щиты кинотеатра.

— И восстание вы делали? — осведомится Володька.

— И восстание — мы, — подтвердит Баклажанский и чуть-чуть погрешит против истины, потому что восстание делали всё-таки не они, а их отцы.

А потом на экране взовьётся чёрная летучая бурка легендарного комдива. Прогремит и смолкнет топот его коня… И пойдут на Володьку, на его безмятежное детство железные шеренги отборных мертвецки спокойных каппелевских полков. И вцепится Володька потной ручонкой в руку Баклажанского и, не дыша, будет ждать и, замирая, шептать: «Скорей! Скорей!..», чтоб успели на выручку бесстрашные партизанские конники… И будет на весь театр кричать «ура», когда они успеют. И Баклажанский подумает, что Володька правильно кричит «ура», потому что, не успей на выручку красные конники, не было бы теперешней Володькиной жизни.