Читаем Спустя девяносто лет полностью

И вот так за стаканчиком пошли истории одна другой страшнее. Когда Радан вышел из корчмы, была уже глубокая ночь. Прочие остались сидеть. Он немного поднабрался, да и, ей-богу, не по себе ему стало от этих разговоров, всё его как будто горячим ветром обдаёт. Он как раз подъезжал к броду рядом с мельницей и только собрался переправиться, как где-то впереди на обочине послышался детский плач. «Откуда тут ребёнок в такое время?» – подумал Радан, и что-то его сомнение взяло. Ребёнок всё плакал. Он снова посмотрел, а ребёнок спускается к нему: крохотный, с кувшин размером… Чёрненький такой; в темноте толком не разглядишь. «Почему ты плачешь, малыш?» – спросил его Радан. «Я потерял своих коз, не могу вернуться домой». – «А ты чей?» Он плачет, не отвечает. «Полезай на телегу», – говорит Радан. Тот тут же с криком вспрыгнул на телегу. Радан сел на переднюю подушку и погнал волов в воду. Посреди брода ребёнок захихикал, но не как обычные дети смеются, а совершенно не по-человечески: «Наша голова! Ха-ха! Наша голова! Ха-ха-ха!» Радан оглянулся, а он достал из сумки сахарную голову, отломил сверху кусочек и грызёт. «Не трогай сахар!» – кричит на него Радан, а сам думает про себя: «Тут дело нечисто!» Ребёнок вздрогнул и запихал сахарную голову обратно в сумку, а Радан обратно повернулся и хлестнул волов… Тут ему что-то на спину навалилось, да такое тяжёлое! Того гляди, он назад завалится. Он себя рукой по плечу, хочет стряхнуть, а там – лапа! По второму – и там лапа! С трудом оглянулся – нет ребёнка в телеге. Волы еле идут по гальке, будто камни на телегу нагружены; а ему всё тяжелее и тяжелее… Чувствует, как когти пробили куртку и уже подбираются к коже. Дёрнулся, чтобы скинуть, – куда там, ещё хуже стало! Волы встали, телега еле движется. Ему хоть бы до того берега добраться. Хлещет он волов со всей мочи, еле-еле выбрались… Радан слез потихоньку с телеги, хотя бы волам полегче будет. А его самого чуть не повалило. Он пытается эту пакость стряхнуть – куда там, не пошевелиться. И всё тяжелее ему, кости трещат. Забрался на телегу, так волы сдвинуться не могут. Подушка под ним треснула, словно он мельничный жёрнов на телегу взвалил. Сам от тяжести едва сознание не теряет. Всего в пот бросило. Целый час он так бился с нечистой силой. Потом, к счастью, петухи запели… Ребёнок соскочил у него со спины и бросился наутёк. Оглянулся только и говорит: «Благодари Бога, Радан, что петух запел, а то попомнил бы ты меня! Ну да ладно, сахарная голова-то осталась!..» И исчез. Радан перекрестился, вынул из-за пазухи полотенце, утёр пот и погнал волов дальше. А петухи всё чаще кричат. К рассвету он домой добрался.

* * *

Я не знаю, ей-богу, что эти бедные капитаны сделали людям, что пишут книги или статьи в газетах!.. Стоит кому обмакнуть перо в чернильницу, тотчас полезет рассказ про капитана: и он, я не знаю, и в красных персидских туфлях с кистями; и штаны у него обвисшие, и сидит, скрестив ноги, на ковре – трубку курит, и взятки-то он берёт, а уж про нос, голову, шею, живот и ноги я и не говорю! Такого понапишут, что боже сохрани… Прямо чудище из человека сделают! Во сне такое привидится, напугаешься, а уж наяву… Правду сказать, не так уж я их защищаю; бывают и чудища. Мир наш вообще полон страданий и разных чудищ. Но зачем же всё про одних чудищ писать и пугать честной народ почём зря? Почему бы не написать про какого-нибудь симпатичного капитана?! Вот я, например, знаю одного очень приятного и симпатичного капитана… некоего Максима Сармашевича.

Скоро два года, как его поставили капитаном. Я думаю, вы его видели, если бывали когда-нибудь на Пасху или на Успение в Н-ской церкви. Управление уездом близко, меньше часа ходьбы. Так вот, всякий раз на церковные праздники приезжают в Н-скую церковь и видные люди из Владимирцев. Вы легко узнаете капитана. Из всех местных чинов, кто носит мундир – у него самый новый. В трёх шагах позади него всегда идёт высокий полицейский с пистолетами и ятаганами за поясом, а на поясе у него висит целый склад: кошельки, мешочки для пуль, огнива и прочие полицейские безделушки. Капитан его очень ценит; даже перевёз за собой из другого уезда при переводе.

Кроме мундира и полицейского вы легко узнаете капитана по выправке и внешности. Стоит взглянуть на него и сразу понимаешь, что ему самой природой предназначено быть капитаном. А как официально он держит себя! Готов побиться об заклад, что вы никогда не видели капитана, чьи речь, смех, взгляд и малейшее движение несли на себе печать такой строгой официальности, как у Максима Сармашевича, нашего приятного капитана.