Получил ли он желаемое? Пожалуй, на этот вопрос ответить фараон не смог бы. Да, он многое узнал, например, то, что в самом центре Великой Пустыни расположен Город, появляющийся в этом мире раз в десять тысяч лет. Город, где нет времени, где секунда может растянуться на целый век, а тысяча лет — пролететь словно миг Город, попасть в который может каждый — и не может никто… Но разве видел он этот Город?! Разве стоит та крохотная крупица Тайны, что скрупулезно отмерили ему Хранители, его молодой жизни?! Он ведь даже не видел их самих — все их указания приходили к нему только во сне, однако, в отличие от обычных сновидений, наутро он не только четко помнил, что ему надлежит сделать, но и абсолютно не сомневался в реальности ночных видений.

Именно выполняя волю неведомых Хранителей, он продолжил начатое прошлыми династиями строительство пирамид и возвел исполинскую статую Сфинкса перед ними (молодой фараон подозревал, что Сфинкс не столько сторожит от темных сил Долину Пирамид, сколько скрывает в себе какую-то очередную загадку Хранителей, однако какую именно — он сказать не мог).

Правда, за каждое четко выполненное указание он получал воистину царское вознаграждение — например, небывалых размеров и чистоты бриллиант, равного которому не было ни у одного из прошлых Правителей, или сказочно богатую золотую жилу чуть ли не под самим дворцом, золото в которой даже не требовало очистки, но…

Но теперь, когда у него уже не осталось ни малейших сомнений относительно собственного будущего, все богатства и тайны мира оказались вдруг не более чем красивой химерой, расплывчатым фантомом в бескрайней пустыне его угасающей жизни… И фараон понял, что вся его власть и богатства и многотысячная армия так же бессильны перед волей неведомых Хранителей, как оказался бессилен его организм перед медленно убивающим его ядом. Ядом, который, судя по всему, был последней платой Хранителей за их тайное сотрудничество с ним, последней нотой в не сыгранной до конца мелодии его короткой жизни…

Обида и ярость заполнили все его естество, разорвали оковы данного неведомым мучителям обещания— фараон более не считал себя обязанным сдерживать его! Он не будет больше молчать, он прямо сейчас распорядится сыграть боевую тревогу и вышлет свою армию на поиски этого проклятого города! Он разрушит его, утопит в вечных песках Великой Пустыни, он предаст забвению этот город и его всесильных Хранителей, как предали они забвению его самого.

Его, Солнцеликого повелителя Египта, фараона XIII династии! Он… он… он…

Довести эту мысль до конца ему было уже не суждено — напрягшееся во вспышке гнева тело расслабилось и замерло на ложе, поднятая было рука, украшенная массивным золотым браслетом, бессильно упала, опрокинув сосуд с очередным целительным снадобьем жрецов… Замерло опахало в руках обнаженной наложницы, стоявшей в изголовье…

Правитель Египта, фараон XIII династии по имени Тутанхамон, был мертв…

ПРЕЛЮДИЯ 2-я

Египет, Гиза. Июль 1800 года. Расположение французского Императорского экспедиционного полка Наполеона I Бонапарта.

Начавшаяся вечером во вторник песчаная буря длилась уже второй день. Казалось, само небо рухнуло на землю, в считанные минуты превратив горизонт в нечто нереальное, серо-желтое, а действительность в нечто отвратительно скрипящее на зубах и напрочь забивающее нос и рот. Тучи песка носились среди походных шатров полевого лагеря, проникали через зашнурованные пологи внутрь, засыпали замки и лафеты по-походному выстроенных орудий, превращая их в жалкие холмики с торчащими ажурными ободами колес…

В сюрреалистическом мареве поднятого в воздух песка не было видно не то что возвышающихся в какой-то сотне ярдов великих пирамид, но даже и острия штыка на винтовке впередиидущего. Понимая, что патрулировать лагерь в подобных условиях по меньшей мере глупо, если не опасно — заблудиться и оказаться засыпанным оплывающим с окружающих бивуак барханов песком было, что называется, раз плюнуть, — дежурный по лагерю младший пехотный офицер снял все посты и сейчас практически на ощупь возвращался в свой шатер. Одной рукой он прижимал к лицу ажурный, не слишком чистый носовой платок, весьма слабо защищающий от песчаной круговерти, другой — опирался на эфес отстегнутой вместе с ножнами сабли, коей ощупывал путь перед собой. Вообще-то "возвращался" — это не совсем точно: несмотря на солидные размеры лагеря, добраться до своей палатки ему следовало уже минут двадцать назад, однако…

Однако с того момента, как он собственноручно зашнуровал полог солдатской палатки, куда перед этим впихнул ошалевших от бури дежурных, прошло уже почти сорок минут, а знакомых очертаний офицерского, с флагштоком и коновязью, шатра ни перед собой, ни в каком-либо ином направлении видно не было…

Было совершенно очевидно, что он, как ни позорно это признать, заблудился…