Читаем Спасти огонь полностью

Я побывал в скромном домике моего прадеда, увидел его рыболовные снасти, вырезанные вручную весла, сети, сплетенные старинным способом. В его занятиях крылась вековая мудрость. Он знал, как называется каждая рыба, каждый моллюск, каждый рачок. Различал волны по размеру и напору — у них тоже были разные названия. Умел ориентироваться по звездам. В открытом море знал, куда плыть даже в непроглядном тумане. И — ты удивишься — в восемьдесят лет выучился живописи. Своими кувалдами-ручищами писал акварелью такие пейзажи, что они могли бы потягаться с работами маститых маринистов. Пережив первый шок от того, что его внучка вышла замуж за мехи-канского индейца (ты бы плюнул ему в лицо, если бы услышал, как он это произносит через «х»), он принял нас и полюбил. С гордостью представил меня своим друзьям: «Это мой правнук. Он, видите, цвета камня». Согласись, красивое выражение: цвета камня.

Откажись ты хоть на вечер от своих предубеждений, мог бы на славу потолковать с ним. Или он бы приехал к тебе в горы, а ты к нему на взморье. Я уверен, у вас нашлось бы куда больше общего, чем ты мог предположить.

Из одного документального фильма я узнала, что на склонах Эвереста лежит более двухсот трупов. Некоторые погибли, сорвавшись с высоты в двести метров. Другие не выдержали трудностей восхождения, умерли от переохлаждения или недостатка кислорода. Эти тела невозможно забрать, они оказались в недоступных местах, и операции по вывозу связаны со смертельным риском. Большинство так и лежат, в одежде и сапогах. Альпинисты даже дали некоторым прозвища и используют их как отметки на маршруте.

Я подумала, не взять ли мне тему трупов на Эвересте для постановки. Повод задуматься о свободе, покинутости, отчуждении и акте смерти. И в большой степени уловка, чтобы избежать вопроса, который на самом деле меня беспокоил: одинокое существование обреченных на пожизненное заключение.

Утром за мной заехал Хулиан на своей маленькой машинке. Педро поел в ресторане каких-то морских гадов и отравился. В качестве извинения — будто не пришел ко мне на вечеринку — он прислал коробочку органического шоколада от Хуана Карлоса Рамиреса, знаменитого шоколатье. В тюрьму мы отправились с Хулианом вдвоем.

Несмотря на свою славу грубияна и громкий судебный процесс, Хулиан был очень приятным человеком. С ним было интересно разговаривать, он обладал здоровым — и изощренным — чувством юмора. И пользовался успехом у женщин. Их привлекало его остроумие и открытость, хотя через некоторое время проявлялся вспыльчивый характер, и они его бросали.

На подъезде к тюрьме я разнервничалась. Теперь, когда я смотрела не из окна бронированного автомобиля и не находилась под защитой телохранителей, район выглядел опаснее. На нас косились, делали угрожающие жесты. На улицах было столько совершенно ненужных здесь лежачих полицейских, что приходилось ехать медленно. Иногда на поворотах мы забирались колесами на тротуар, и Хулиан сбрасывал скорость.

Это ставило нас в уязвимое положение. Нас могли догнать и приставить пистолет к виску. И пытаться уйти было бы бесполезно. Натри квартала приходилась дюжина лежачих полицейских — не улица, а мечта налетчика.