Читаем Созвездие Девы (СИ) полностью

Свет приглушили, хотя в квартире Печорина не предусмотрены реостаты. В этой вкрадчивой полутьме мы могли видеть друг друга. Легче, уже легче.

- Не молчи. Скажи хоть что-нибудь!

Что сказать? Как объяснить? Не могу я прямым текстом, не могу! Сравнимо с тем, чтобы повторно пройти через тогдашние унижения и боль, которая будет преследовать меня до самой смерти. Боль от прикосновений.

Это крест, господа, жирный крест на наших отношениях. Мне не преодолеть барьера, страх парализует сознание. Да, мы не дети, и не нужно быть семи пядей во лбу, дабы знать, что требуется мужчине от женщины, пускай и искренне любимой. Не только это, да, но требуется. «Все мужики – кобели, – вздыхала Элла, – и самый интеллигентный из них – всего лишь интеллигентный кобель». Далекое от истины высказывание, но… Я хочу быть с ним, быть и любить, только вот сама всё порчу… Если любит, то дождется, говорила та же Элька, но вся беда в том, что заветный миг может не наступить… В таком сумбуре мыслей, страхов, эмоций я нашла руку любимого человека и притянула к себе на грудь. Зачем? Всё равно что арахнофобу взять на ручки тарантула и приголубить страшненькую животинку.

- Погладь меня, – и просьба, и приказ, и мольба.

Затылок ломило от дурацких мыслей, злости на собственную никчемность и усиленной душевной борьбы. Тема безумно своевременная…

Погладила другая рука. Висок, скулу, щеку, подбородок. И поцелуй был в зажмуренные веки, а не куда-то там еще. «Если любит, то дождется…» Несколько хрипловатых «гхымов» и хорошо слышных вдохов: он собирался что-то сказать… спросить… но нет. Рука на груди шевельнулась, не сжимая, туда-сюда. Без алчности, без страсти – нежно. Я напряглась, не решаясь открыть глаза и взглянуть на Воропаева, но не остановила. Тепло руки на чувствительной коже было приятным… и одновременно болезненным.

Уже смелее, но по-прежнему бережно, кончиками пальцев. Я превратилась в ощущения: жарко, мягко, странно и щекотно, будто шелковая ткань по голому телу. Глубокий вдох, и ослабели тиски страха. По щекам струилось что-то теплое. Пот с висков? Слезы?

Халат покинул временную владелицу, обнажая плечи, но покрывало никто не тронул. Артемий поцеловал меня и завернул в пушистый кокон с узором из кленовых листьев.

- Когда это случилось?

Понял. Наверняка догадывался, но всегда оставлял право рассказать самой. …В твоей жизни было что-то такое, о чем ты никогда не скажешь. То, что пугает тебя, гнетет, заставляет прятаться…

- На третьем курсе, – я нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. – Возвращалась поздно: задержали в универе. Проводить было некому, с Сашкой тогда еще не повстречались. Зимой в пять вечера уже темно. В переулке по балде заехали и в машину. Большая такая машина, м-микроавтобус. Едва очнулась – «поприветствовали» и… по очереди, – горло сдавил спазм, однако я упрямо продолжала говорить. – Их там трое или четверо было, хотя, может, и больше. Плохо помню, только яркий свет, гогот и маты. Второй раз очнулась в больнице. Закрытый перелом, три ребра, вывих, сотрясение, куча ссадин и гематом плюс обморожение. Оказалось, что избили, на улице выбросили и п-привет…

Артемий обнял кокон из одеяла со мной в центре, коснулся губами макушки.

- Не надо, не продолжай.

- Почему же? Дальше самое интересное: я валяюсь кучей больше месяца. Состояние средней поганости, шок, кость после перелома срослась неправильно и другие радости. Папа дергает за ниточки – переводят в частную. В универе я на грани отчисления, приходится заплатить, чтобы оставили. Отец тогда впервые влез в долги. Еще два месяца взаперти. Ближайшие анализы – новые «радости»: выясняется, что я одиннадцать недель как беременна. Вопроса не стояло – аборт, и точка. Меня особо не спрашивали, а если и спросили разок, то я вряд ли ответила. Из-за всех лекарств, процедур и психотерапий мало что соображала. Родственники рассудили так: деньги отданы, будь добра – учись, зачем тебе какой-то там ублюдок? Да и потом, неизвестно, каким он родится после интенсивной терапии. Я согласилась…

На словах всё легко, а потребовались долгие годы борьбы, бессонные ночи, полные криков и кошмаров, постоянные психотерапевтические сеансы и тренинги, чтобы просто перестать шугаться лиц мужского пола. Решиться на замужество оказалось в сотни раз труднее, но мне хотелось нормальной человеческой жизни, детей хотелось. Кстати, то, что я состояла на учете у психиатра, не подкреплено ни одним официальным документом. Последние проверки отмели всякие сомнения в моей профессиональной пригодности: я боялась только тех мужчин, что нагло нарушали личное пространство, а пациентов воспринимала как бесполых существ, нуждающихся в моей помощи.

- Знал ли Сашка? Конечно, знал, поэтому и обещал не трогать до свадьбы. Мы с ним даже не целовались по-настоящему; решили, что наверстаем, когда поженимся. Пока мы учились, всё выглядело определенным и ясным. А потом… потом я вернулась сюда, потом появился ты…