Читаем Созидатель полностью

Следующие несколько дней он работал намного интенсивнее, чем во время создания первой картины. Как и ожидал, новые полотна имели мало сходства с нею. Андрей вводил всё больше образов c тщательно отстроенной структурой: вырастали здания, громоздились утопающие в полутенях скульптуры, выступали из неба раскидистые деревья, возникали незамысловатые и оригинальные предметы быта, вторгались необязательно правильные части тел – как людей, так и животных. Полотна становились всё более лоскутными, всё с большей уверенностью можно было сказать, что при первом взгляде зритель найдет их состоящими будто сразу из нескольких произведений, причем мысленное построение четких границ между разными частями одной картины непременно должно было потребовать от зрителя работы воображения и интеллекта – наподобие того, как работа воображения и интеллекта требуется для мысленного построения точных границ между соседними цветами в радуге. И одновременно Андрей стремился придавать каждой картине осмысленную целостность, доступную зрителю, не лишенному гибкости восприятия – сродни целостности такого пейзажа, разные части которого показаны словно пребывающими в разных временах года, и только сфокусировав внимание, получится понять, что перед тобой все‑таки непрерывный ландшафт.

Заодно в каждую новую картину Андрей вкладывал все больше контрастов: цветовых, смысловых, композиционных. Изначально он не задумывал использовать такой прием регулярно, но, оказавшись во власти мыслей о противоречиях своего нынешнего положения, не смог избежать состояния творческой ожесточенности, которому сопутствовало настойчивое желание очередным художественным образом или очередной группой оттенков создать раздражающий диссонанс.

В наибольшей степени Андрея занимало противоречие между отсутствием принуждения, характерного теперь для его жизни, и своим отказом исследовать окружающий мир. Значительную часть прежних лет он считал, что недостаточно вдумывается в суть реальности, что цели, которые преследует, мешают ему обозревать панораму жизни с достаточной широтой. Много раз он досадовал из-за упущенных возможностей задержать взгляд на действительно важных вещах, досадовал на свою склонность видеть события по преимуществу однобоко, пусть это и помогало ему не рассеивать внимание при решении важных рабочих и жизненных задач. Люди, явления, знакомства, которые позволили бы ему постичь больше граней окружающего мира, оставили в его памяти невыразительный след, виновным в этом был он сам. А сейчас Андрею даже не нужно было ждать момента, когда ему на глаза попадется что‑то достойное внимания. Благодаря накопленному опыту он знал, где искать, и не рвался достигать никаких отвлекавших его в прошлом целей. А от цели, которую преследовал сейчас – создание картин для чужой выставки, – в любой момент мог отрешиться мимолетным усилием воли. Но все равно предпочитал не мыслить никаких своих движений за пределы комнаты, где он творил, и тем более не совершал их, поскольку видел, что может раздвинуть свои горизонты, и не вглядываясь в окружающий мир. Все уже находилось внутри него: накопленные за прошлую жизнь знания и впечатления, которые еще недавно считал бесполезными, теперь представлялись ему богатыми, даже неисчерпаемыми – все зависело от интерпретации. В этом смысле его можно было сравнить с человеком, в одежду которого за время прогулки по лесу попало много насекомых и который поначалу был очень раздражен их присутствием на себе, пока немного позже, проявив всю глубину мышления, не сумел при разглядывании мелких существ из своей одежды постичь немало важных законов природы. Так и Андрей, вспоминая разные эпизоды прошлого, делал теперь на их основе гораздо более основательные выводы, нежели те, которые возникали по первости.