— Вели подать карету, Беата, — попросила она, — пора домой, уже поздно.

Улыбка исчезла было с лица Лотаря, но теперь снова появилась. Он глубоко поклонился, как будто соглашаясь с нею.

— Позвольте вас проводить, — сказал он и взялся за шляпу.

— Благодарю вас, мне бы хотелось быть одной.

— Я сожалею, что вам придется еще полчаса переносить мое общество, но не пущу вас одну.

Клодина обняла Беату и поцеловала ее.

— Что с тобой? Ты вся дрожишь, — спросила Беата. — Но ничего, милая! Итак, дай мне знать, когда тебя не будет дома, тогда я возьму девочку к себе.

Клодина снова ехала через молчаливый лес. Она прижалась к углу кареты, притянув к себе платье и крепко захватив рукой его складки, как будто так ей было легче успокоить свое внутреннее волнение.

Рядом с ней сидел Лотарь; свет фонаря падал на его правую руку и заставлял блестеть широкое обручальное кольцо. Оно было совершенно неподвижно, как будто владелец его спал. Ни одного слова не было сказано в этом обитом шелком экипаже, укрывавшем двух людей от непогоды и мрака ночи. В груди девушки кипела буря гнева и горечи: что думал о ней этот человек, за кого считал он ее?! Она не могла представить себе этого, потому что в ушах ее звучали собственные отважные слова: и завтра, и послезавтра я опять поеду и буду ездить каждый день!

Но жребий был брошен: она сделает то, что сказала, и это было справедливо.

Клодина наклонилась вперед: слава Богу! В окне у Иоахима виднелся свет. Карета остановилась, и дверца отворилась… Барон Лотарь выскочил и подал ей руку, чтобы помочь выйти, она не обратила на это внимания и пошла к дому, простившись с ним гордым движением головы; при свете фонаря, высоко поднятого Гейнеманом, ей показалось, что Лотарь озабоченно смотрит ей вслед… Но это, конечно, был плод воображения, вызванный игрой тени и света. Разве барон мог быть озабочен из-за нее?

Почти без дыхания вошла она в дом, слыша за собой шум экипажа, в котором он возвращался в Нейгауз.

— Уже все спят, — сказал старик, освещая лестницу для своей госпожи, — только господин Иоахим работает наверху. Девочка играла с фрейлейн Линдермейер, а потом мы ели ягоды с молоком, все шло прекрасно. Вы, фрейлейн, с полным правом можете отдыхать.

Клодина кивнула ему и заперла за собой дверь своей комнаты. Там она опустилась на стул, закрыла лицо руками и долго, долго сидела так.

«Он не лучше других, — думала она, — и он не верит в женскую честность и чистоту». К чему послужило ее бегство? Именно он разве не подумал о ней дурно? Его улыбка, его сегодняшние речи разве не показали бы ей этого, если бы она не знала об этом раньше? Но пусть весь свет думает о ней что угодно, если только ее совесть, ее сердце остаются чисты! Она одна позаботится о том, чтобы ей не пришлось ни перед кем опускать глаза.

Клодина сжала губы. Она покажет ему, что девушка из семьи Герольдов может пройти по самой грязной дороге, не запачкав даже подошв своих башмаков. Она быстро взглянула на звезду своего герба — из-за нее блеск ее не померкнет.

Клодина встала, зажгла свечку и осмотрелась в комнате. Следы ее душевной борьбы, беспорядка мыслей ясно виделись здесь. Шкаф был открыт, на комоде смешались ленты, иголки, гребешки; несколько платьев лежало на стульях и на кровати. Все отражало ее нерешительность перед поездкой в Альтенштейн. Она бесцельно вынимала разные вещи и снова клала их на место; она не хотела, нет, не хотела ехать и не решалась отделаться ложью.

На дороге герцогские лошади нетерпеливо рвались, и время шло, пока Иоахим не спросил: «Клодина, неужели ты еще не готова?». Тогда она отправилась. Клодина принялась убирать и облегченно вздохнула, когда привела все в порядок. Да и вообще теперь все было в порядке — она сама нашла решение в минуту гнева и боли.

10

Фрау фон Берг сидела в своей комнате в Нейгаузе за письменным столом. Дверь в соседнюю комнату была отворена, там помещался ребенок с няней. За окном шумел дождь и качались мокрые ветви лип, дама закуталась в плед и писала; вероятно, она была сильно возбуждена, потому что перо ее буквально летало по толстой желтоватой бумаге и выводило чрезвычайно мелкие, легкие буквы. Это был странный почерк, напоминавший следы хорошенькой кошачьей лапки.

Фрау Берг была в очень дурном расположении духа и, когда голос Беаты донесся из вестибюля, сжала кулак и горящими злобой глазами взглянула на дверь. Кто мог поручиться в том, что этот домашний дракон, основываясь на своих правах хозяйки, не ворвется к ней в комнату посмотреть, все ли в порядке? Ведь влезла же она вчера в карету, положив конец приятной беседе. Хуже всего то, что здесь почтенная женщина была бессильна. Барон едва обращал внимание на дочь, а на ком сосредоточивалось его внимание — совершенно ясно: еще вчера он провожал ее по туману и сырости в Совиный дом.

Фрау взглянула в окно, потом наклонила голову, как будто что-то особенное пришло ей в голову, и стала писать дальше: