Читаем Совесть палача полностью

— Субъективно с точки зрения человека — это плохо, — не стал спорить я против этой хитрой подводки.

— А с точки зрения динозавров это хорошо, — продолжил банальную мысль Кузнецов. — И вот, в один прекрасный день прилетает метеорит. И гробит всю цивилизацию динозавров под корень. Такое событие однозначно трактуется с позиции вымерших ящеров, как плохое, а с нашей точки зрения, в пользу человечества, как хорошее.

— Это природа, у неё свои законы, — пожал я плечами.

— Да нет там никаких законов. Что, уцелевшие динозавры подавали в небесный суд на вероломно упавший астероид? Просто случилось некое событие. Можно его назвать важным. Которое все запомнили. Заметьте, природа не имеет судебных институтов, опираясь только на естественный отбор. Который можно с натяжкой признать совершенным законом. И который попытались утрировать люди в то самое «око за око». И закон этот долгое время всех устраивал, потому что был наиболее приближён к природе. Человечество развивалось, теряя некоторые важные инстинкты и заменяя их изменчивыми, подстраивающимися под текущий момент, законами. Оно, не желая признавать свою животную природу, стало заменять естественные рефлексы и модели существования ради выживания вида понятиями из другой оперы. Придумало мораль, и из неё вытекла нравственность. Освоило гигиену, из которой потом вкупе с любопытством произошла медицина. Ведь до последнего времени люди не знали, что такое рак. Они просто умирали от неизвестной, не констатируемой болезни. И списывали её на духов, на воспаление желчи или на промысел Божий. Кстати, из-за слабого развития естественных наук все природные явления разом определили в понятие религии, которая с помощью целого пантеона богов легко и убедительно объясняла все эти молнии, громы, потопы и вулканы с цунами. Всё меняется, но религия живуча, она так крепко срослась с человечеством, что породила истинную Веру. Как у того, кого вы сегодня казнили.

— А откуда ты знаешь, кого я сегодня казнил? — немного удивился я, сделав вид, что считаю это откровением. — И что вообще его казнили?

— Не будьте наивным, Глеб Игоревич! — чуть улыбнулся одними губами Кузнецов. — Здесь и у стен есть уши, а имеющий их, да услышит! К тому же мне не трудно сложить два и два, чтобы сделать правильный вывод, что это будет четыре.

— Допустим. Тогда откуда ты узнал про остальных? И точно знаешь, что того же Дубинина не расстреляли?

— Вы внимательны и наблюдательны. Об этом мы обязательно поговорим подробно, но, опять же в следующий раз. Примите на веру. Скажем так, я предположил, и мои предположения оказались верными.

— Темнишь, Олег Адамович! — погрозил я ему пальцем, понимая, что он всегда может сослаться на излишнюю болтливость персонала и свои сверхчуткие уши.

Но, так как откровенной крамолы или явных несоответствий в его повествовании не прослеживалось, я благосклонно решил не придавать пока этому решающего значения. Скажем так, отложил на потом это слабое звено его цепи. Ведь вся цепь не крепче своего самого слабого звена?

— Нисколько, — серьёзно покачал головой Кузнецов. — Однако, с вашего позволения, я продолжу. Дело не в том, казнили вы кого-то или нет. Дело в вашем отношении к казни. Вы считаете, что совершаете нечто злое. Когда-то кто-то твёрдо определил, что есть зло, а что есть добро. И все теперь слепо кивают, каждый раз примеряя любое действие к вырезанному кем-то незапамятно давно лекалу. И сразу видят, добро перед ними или зло. А ведь сама природа не понимает, где добро, а где зло. Для неё любой процесс — просто процесс.

— Вот именно! А только непосредственные субъекты этого процесса определяют сугубо для себя, где у них тут добро, а где зло. Лев жрёт антилопу, для него это добро, он насытится, и будет жить. Для антилопы же процесс её пожирания однозначно зол. Несправедлив.