Судорожно свожу колени, но его пальцы сжимают бедра, не позволяя вырваться. Толчки внутри ускоряются, становясь более резкими, сильными. Касания делаются грубей и рассеяннее. Дыхание прерывается и Марк, продолжая двигаться, с почти болезненным рваным стоном изливается внутри меня, заполняя горячей влагой.

Прижимаясь грудью к спинке сиденья, открываю глаза. Картинка за прямоугольным задним стеклом медленно проясняется, словно собираясь из множества пикселей. Еще никогда город, раскинувшийся внизу, не казался мне таким ослепительно-ярким и невыносимо прекрасным.

Огни пароходов у причалов и подсвеченные ванты мостов отражаются в темной и спокойной воде залива. Луна освещает небо, полное звезд. Ночные улицы искрятся яркими огнями. Сверкающими артериями бегут в разные стороны линии дорожных магистралей.

Владивосток в этот момент открывается мне с новой, ранее не подмеченной стороны. Ловлю себя на том, что в этой стороне столько привлекательных черт, что она не может не понравиться.

Нестеров наклоняется ниже, касаясь губами моей лопатки, той самой, на которой вьется черными линиями татуировка. Настораживаюсь. Есть в этом жесте что-то виноватое, извиняющееся.

— Прости, наверное, я не должен был… — хрипло произносит он на выдохе.

Резко дергаю плечом, не давая Марку закончить мысль о том, что он считает всё, что только что было между нами, ошибкой, собираясь героически взять на себя вину.

— Не надо, не продолжай, — холодно чеканю я, чувствуя, как он отстраняется одновременно и физически, и эмоционально.

Реальность обрушивается на меня тяжелой бетонной плитой, заставляя зажмуриться. Оказывается, Марк, застегивающий сейчас молнию джинсов, полон сомнений. И все они касаются меня. Он сожалеет, что уступил собственной слабости.

Приподнимаюсь. Молча поправляю белье. Одергиваю задравшееся платье, застегиваю молнию. В этой давящей тишине мы словно стираем следы преступления.

— Наверное, с учетом происходящего, было бы правильней, если бы я просто отправил тебя домой, — всё же произносит Нестеров. — И раз уж из-за меня ты потеряла работу, позволь мне…

Его движения, когда он надевает футболку, непривычно резкие, а лицо ничего не выражает, кроме раскаяния.

— Не позволю, — выдыхаю я, дергая вверх молнию на спине платья, а внутри всё клокочет от злости. — Сама как-нибудь разберусь.

Он замирает на мгновение. Произносит тихо:

— Просто тебе там не место.

— Я сейчас сама не знаю, где мое место! Кто я вообще? Что должна делать? — взрываюсь я. — Мне казалось, что оно рядом с тобой! Казалось, что твое присутствие в моей жизни делает меня лучше, но я ошиблась. На самом деле — это делает хуже тебя!

В приступе гнева толкаю его ладонями в грудь. Вижу, что Марк сжимает кулаки, а пламя ярости вспыхивает во взгляде, но он сдерживается и вместо того, чтобы ответить, выходит из машины, пересаживаясь на место водителя.

Молча нажимает кнопку старта, с щелчком переключает рычаг скорости и резко выкручивает руль, позволяя машине выехать на дорогу и влиться в поток других автомобилей.

Отворачиваюсь к окну и смотрю на Владивосток, открывшийся мне сегодня с лучшей своей стороны.

А на Марка, открывшегося с худшей, смотреть не хочется. Иначе я сейчас не выдержу и расплачусь.

Глава 27. Худшая часть

«World, I want to leave you better

I want my life to matter

I am afraid I have no purpose here»

Courage to Change — Sia

(Перевод: Мир, я хочу уйти, сделав тебя лучше. Я хочу, чтобы моя жизнь имела значение. Я боюсь, что у меня нет здесь никакого предназначения.)

Внутреннее напряжение Марка заметно по тому, как его пальцы сжимают оплетку руля, по неестественно выпрямленной спине, по резким линиям, которыми бликуют фары встречных авто на его лице. Датчик непристегнутого ремня безопасности начинает пищать, и он резко дергает застежку, вставляя ее в нужный паз со щелчком, чем-то напоминающим лязг пистолетного затвора.

Догадываюсь, о чем он думает и в чем себя винит. Его задумчивая растерянность настолько ярко контрастирует с обычной непоколебимой уверенностью, что приводит в замешательство даже меня.

Откидываюсь на спинку сиденье, прокручивая в голове мысли, одна мрачнее другой. Злюсь. Отчаиваюсь. Досадую. Пытаюсь сделать для себя какие-то выводы.

Когда Лэнд уже приближается к Баляевской развязке, молчание становится слишком тягостным, и я сама его нарушаю, сформулировав вопрос, от ответа на который для меня многое зависит:

— Скажи, Нестеров, а если бы мы сегодня не встретились, ты позвонил бы мне?

Проходит почти минута, прежде чем он глухо отвечает:

— Не знаю.

А я знаю, что не позвонил бы. Потому что быть с Лаурой гораздо удобнее, чем со мной. Тоска и обида синхронно вгрызаются в душу острыми, словно кинжалы, клыками, заставляя сердце истекать кровью.

Не зная, куда именно ехать, Марк притормаживает возле автобусной остановки.

— К какому дому тебя подвезти? — спрашивает он, не оборачиваясь, а я понимаю — ни к какому.