Читаем Сосны. Город в Нигде полностью

– Итан, просто поддайтесь действию наркотика, и когда очнетесь, я поведаю вам все, что знаю, и как, по-моему, можно вырваться. Закрывайте глаза.

Итан не хотел, но не мог помешать этому случиться.

– Я не сумасшедший, – пробормотал он.

– Знаю.

Дрожь пошла на убыль, жар его тела создавал под одеялом тепловой карман.

– Скажите мне одно, – попросил он. – Как вас занесло в Заплутавшие Сосны?

– Я была представителем «Ай-Би-Эм». Приехала сюда с коммерческим визитом в попытке оснастить компьютерную лабораторию местной школы нашими «Тэнди-1000». Но на въезде в город попала в ДТП. В мою машину врезался выскочивший ниоткуда грузовик. – Ее голос притих, словно отдалившись, уследить за повествованием стало труднее. – Мне сказали, что я перенесла травму головы и отчасти потеряла память, и потому первое, что я помню об этом городе, – это как очнулась однажды под вечер у реки.

Итан хотел ей поведать, что то же самое случилось и с ним, но не мог открыть рта, чтобы заговорить, – наркотик нахлынул на организм девятым валом, захлестнув его с головой.

У него не больше минуты.

– Когда? – выдохнул он.

Беверли не расслышала, была вынуждена наклониться поближе, поднести ухо к его губам, но даже так ему пришлось вложить в вопрос все силы до капли:

– Когда… вы… приехали… сюда? – прошелестел он, цепляясь теперь за ее слова, как за спасательный круг, способный удержать его на плаву, в сознании, но все равно соскальзывал во тьму, отделенный от беспамятства считаными секундами.

– Мне никогда не забыть день приезда, – промолвила она, – потому что в каком-то смысле он был подобен дню моей смерти. С той поры все для меня переменилось. Было чудесное осеннее утро. Бездонная синева небес. Желтая листва. Было третье октября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Фактически на следующей неделе у меня годовщина. Я провела в Заплутавших Соснах целый год.

Не осмелившись открыть дверь, она вместо того выглянула через одну из выбитых панелей витражного окна. Не увидела сквозь полуночный дождь совершенно ничего, ничего не услышала, кроме шелеста капель по траве и листве деревьев над крышей мавзолея.

Итан, побежденный наркотиком, отключился, и отчасти она ему позавидовала.

Во сне к ней приходят видения.

О Прежней Жизни.

О мужчине, за которого она, скорее всего, вышла бы замуж.

Об их общем с ним доме в Бойсе.

Планах, которые они строили вместе.

Детях, которых она надеялась в один прекрасный день произвести на свет – порой ей даже снились их лица.

А пробуждалась она в Заплутавших Соснах.

Этом красивом аду.

Когда она едва прибыла, окружающие скалы наполнили ее благоговением и изумлением. Теперь же Беверли ненавидит их за то, чем они есть, чем они стали – тюремной решеткой, ограждающей этот очаровательный городок, покинуть который не дано никому, а немногие попытавшиеся…

Эти ночи до сих пор являются ей в кошмарах.

Звук пятисот телефонов, звонящих одновременно.

Вопли.

Не сегодня… сегодня ночью этого не случится.

Стащив свое пончо, Беверли подошла к Итану, скорчившемуся под одеялом у стены. Когда его натужное, учащенное дыхание наконец сменилось длинными, спокойными вздохами, подобралась к дорожной сумке и выудила из наружного кармана нож.

Складной, ржавый и тупой, но другого ей отыскать не удалось.

Стащив одеяло прочь и задрав больничную сорочку Итана, она повела ладонью вдоль его левой ноги, пока не наткнулась на шишку на задней стороне бедра.

Позволила ладони задержаться там чуточку дольше, чем следовало бы, но боже, как же давно она не касалась мужчины и не чувствовала прикосновения мужской руки.

Она думала сказать Итану заранее, но его ослабленное состояние этому помешало – да, может, оно и к лучшему. Как бы там ни было, ему повезло. Проделывая это с собой, она была лишена такой прелести, как анестезия.

Беверли положила фонарик на каменный пол, чтобы тот освещал тыльную сторону бедра Итана.

Буквально испещренного шрамами.

Глазом шишка не видна, определяется только на ощупь – да и то едва-едва, если знаешь, где именно щупать.

Беверли открыла лезвие, собственноручно простерилизованное два часа назад ватными тампонами, смоченными спиртом, чувствуя, как подкатывает под горло желудок при мысли о том, что надо сделать, и в душе молясь, чтобы боль не вывела его из наркотического забытья.

Итану снилось, что он связан по рукам и ногам и что-то грызет ему ногу, делая небольшие пробные укусы, но иногда запуская зубы достаточно глубоко, чтобы он закричал во сне.

Вырвался из сна.

Со стоном.

Тьма вокруг, а левую ногу в верхней части задней поверхности бедра палит чересчур знакомой болью – кто-то его режет.

На одно ужасное мгновение он вновь оказался в той пыточной камере с укутанным в черный платок Аашифом, подвешенный к потолку за запястья, с прикованными к полу лодыжками, с телом, вытянутым в струну, так что и не шелохнешься, как бы чудовищна ни была боль.

Чьи-то руки трясли его за плечи.

Женский голос произнес его имя:

– Итан, все в порядке. Все уже позади.

– Пожалуйста, перестаньте, о господи, пожалуйста, перестаньте…