Читаем Сорванные цветы полностью

– Хорошо. А в награду я снова получу какую-нибудь тряпку, из которой ты стремительно выросла? – усмехнулась Катя. Но мысль, что подарка снова не миновать, приятно кольнула ее. Это было унизительно – брать плату за молчание, но как же трудно отказаться!

– Я тоже надеюсь, что Олег Кириллович не окажется в курсе, – поддержал Яну вошедший в комнату Александр. Катя снова залилась краской. – Я тут же вылечу, а место хорошее. Я слышал, ты говорила Оксане, что хочешь научиться водить машину?

Катя снова усмехнулась: деловитость и конкретность, похоже, возглавляли арсенал положительных качеств Александра.

– Я мог бы научить тебя. А потом мы организуем тебе права.

– Давай-давай, – подключилась Яна, – потренируй ее. Обрадовался. Убьешь сразу двух зайцев: и с работы не вылетишь, и с хорошенькой куклой повеселишься. Шофер и домработница! Блеск! Сюжет для сентиментального романа. Только знай, она девственница (Катя снова начала краснеть) и не дай бог схватить ее за коленку, когда она будет выполнять правый поворот – оставишь нас без машины, а себя – без нижней челюсти. Ладно, проваливайте, вы мне оба надоели. Катерина, если отец о чем-нибудь узнает, мне придется отказаться от мысли уехать к маме в Америку, а тебе придется терпеть меня здесь вечно.

Первый же сеанс вождения был назначен на послезавтра, при условии, что автомобиль будет свободен от Оксаниных поручений. А в этот вечер Яна вошла в Катину комнату и со словами: «Взятка. От московской развратницы – краснотрубинской весталке» – бросила на кровать шубу из кусочков норки. Яна уже раскрутила своего доброго отца на два новых манто, а эта подержанная шуба морально устарела.

Таким прибыльным способом Катерина избавлялась от остатков наивности и осваивала элементарные приемы шантажа.

Олег Кириллович откинулся в кресле и разглядывал фотографии жены и дочери. Очередная сделка должна прибавить к его заграничному счету двести тысяч долларов. Сумма, не способная окрылить, но способная придать бодрое расположение духа. Отработанная операция по состыковке интересов двух незнакомых между собой людей, а в результате – гонорар в твердой валюте, очередной долларовый кирпичик благосостояния Олега Кирилловича. А кирпичики постепенно складываются в монументальную прочную стену, не подверженную капризам правительства, домогательствам налоговой полиции и причудам российской экономики.

Но что-то подсказывало Олегу Кирилловичу, что не только деловая операция, в которую он вложил столько энергии и которая близится к удачному завершению, поднимает его настроение.

Каждый раз, когда дома он случайно натыкался на Катю, такую хорошенькую и непосредственную, а она волоком тащила куда-то пылесос или сгибалась под тяжестью отглаженных пододеяльников, он почему-то радовался, как мальчик, и удивлялся сам себе. Часто Олег Кириллович вспоминал ее маленькие покрасневшие руки, которые он держал в своих ладонях, ее пальцы с коротко подстриженными ногтями и заусенцами, которые она, конечно же, по-детски грызет в минуту задумчивости, и улыбался.

Сотрудники корпорации «Омега-инвест» мысленно отметили изменения к лучшему в характере своего вице-президента. Он стал не так резок с ними и более внимателен к вещам, не касающимся работы. Но эту метаморфозу относили на счет капитального прогресса «Омеги-инвест», нежели на счет сердечных дел Олега Кирилловича. Коллеги знали, что господин Берг воспринимает женщин только в сочетании с пишущей машинкой, компьютером или шваброй. В отрыве от производственных функций женщины Олега Кирилловича не интересовали, а значит, и не могли повлиять на его настроение.

Он снова взглянул на фотографию Яны. Катя выглядит младше его шестнадцатилетней дочери – крупной, толстоватой, всегда ярко накрашенной девицы. Эта красотка наверняка знает уже многое из того, что Катюше пока неведомо. Девяносто шансов из ста, не пройдет и года, как она испытает на себе все те сексуальные приемы, которые в изобилии демонстрируются в американских фильмах. А Катерина, похоже, обладает невосприимчивостью к грязи и пошлости. За полгода жизни в Москве она все та же наивная, милая девочка, словно окружающий мир не в состоянии проникнуть за тонкую броню ее целомудрия.