Читаем Somnambulo полностью

В вагоне стоял неразборчивый шум, какое–то беспорядочное движение, мелькание тел, полуоборванных слов, резких звуков. Вокруг сидели, лежали, ходили, бегали, толкались, ели, что–то бесконечно пили, разговаривали, кричали, смеялись, плакали, играли в карты и кости, пели, курили, махали кулаками, раздевались, тащили поклажу, тащили чужое. А некоторые, которым нужно было скоро сходить на всех этих не запоминающихся, похожих одна на другую, станциях Диспарате, Санто — Делирио, Мисерия, — стояли в проходах. Их пихали, на них орали со всех сторон, их тянули за плечи, сквозь них старались пройти, на них было страшно смотреть.

Было скученно, было шумно и многолюдно. Отовсюду несло потом и мочою. Воздух был жирный, засаленный, какой–то мягкий, липнущий к любому носу, рвущийся попасть в нос, залепить наглухо его, как патокой, как пластилином, влиться, влезть в легкие и заполнить их до отказа. Он был какой–то слежавшийся, этот воздух, комковатый, как «сладкая вата», что продают в Польво — Кальенте на каждом углу. Ее Мартин не любил за неистребимую горькую вонь жженого сахара.

Может, они о чем–то разговаривали, о чем–то существенном. Но вряд ли. Одна болтовня. Кто сколько заплатил за билет, привокзальные анекдоты, жалобы на тещ и соседей, ругань…

Где–то пили лимонад. Он только назывался лимонадом. На самом деле это была мутная слабо газированная водица, остро пахнущая чем–то химическим — не подслащенная простая вода, залитая чьей–то умелой рукой в разноцветные захватанные бутылки. Где–то пили теплое пиво из таких же бутылок, и все, что было в этих лимонадных бутылках, напоминало приторный базарный леденец, сделанный крестьянскими руками. А где–то пили водку — в таких же бутылках. Где–то, но пока не в этом вагоне. И пьяные здесь не орали так громко, лишь забредали вдрызг набравшиеся из соседних вагонов. Но они ничего не находили, и шли в следующий.

А кто–то совсем ничего не пил. Потому что уже хорошо усвоил, неоднократно путешествуя в поездах по всем концам ОНЕЙРОКРАТИИ, зачем пить горячее и несвежее, если потом будет изводить тебя обильное потовыделение, и желудок, воспротивившись такому насилию, разболится, и будет падать куда–то вниз, в штаны. Вскоре придется идти, нет, не идти, бежать в сортир. А там смрад немытого месяцами отхожего места, тучи назойливых злобных мух, заблеванный пол и непрекращающаяся вереница распаренных краснолицых теток у дверей. Которых нужно безропотно пропускать вперед, молча, если не хочешь услышать визгливый, все заглушающий гомон. Зачем, зачем?.. Но таких было мало. Мало было стойких и сознательных, все стремились сдаться жажде в плен, а потом…

Сейчас студенты сдают летнюю сессию, думал Мартин, а она, как всегда затянута. Опять просроченные сроки, непонятно когда они закончатся, даже в ректорате этого не знают. Преподаватели злы и злопамятны, их мстительность и мелочность дает о себе знать то тут, то там, только держись, не зевай. Наверное, оттого, что опять задержали за последний квартал зарплаты, цены на Государственные Сны постоянно растут, а еще тесты переэкзаменовки по квалификации, что частенько проводят младшие советники Департамента аттестации Государственных Сновидцев. Несбывшаяся карьера, некачественная еда, некачественные сновидения, проблемы, проблемы… Никому неохота в такую жару что–то зубрить, повторять, запоминать или писать безнадежные шпаргалки. Вспомнить что–то — просто невозможно, мозги совсем не работают. Они только потеют и плавятся, как потеет и плавится все на Юге.

Меня выгнали оттуда. Им не понравилось, что мне не удалось зимой вовремя приехать в Польво — Кальенте, я не успел к началу зимней сессии… А когда приехал — они меня не хотели даже слушать. Мои сны не стыковались со снами Польво — Кальенте.