Читаем Солнце над Бабатагом полностью

— Вот это добре,— сказал Ладыгин.— Давненько мы Семена Михайловича не видали. Почти два года прошло. Посмотрим, теперь каков стал.— Он отпустил беспокойно топтавшегося Барсукова и пбшел вниз по улице.

12

Рассветало. Над Днепром дымился холодный туман. Солнце неясно просвечивалось сквозь сизое облако. На траве лежала седая, как иней, роса.

Свежий ветерок пробежал по курносому лицу Барсукова. Он зябко поежился, поднял голову и увидел знакомый пейзаж с пробитой снарядом высокой фабричной трубой. «Никак проспал?» Но тут же, взглянув на часы, одолженные ему Харламовым как дежурному по эскадрону, он успокоился: до подъема оставалось почти пять минут.

Барсуков вскочил с заваленки, перебежал улицу и прильнул к окну соседнего дома. На лавке под окном спал на спине старый человек с рыжими седеющими усами. Барсуков толкнул раму. Окно, звякнув, раскрылось.

Трубач Климов приоткрыл один глаз. — Ну чего? Ну?— спросил он, нахмурившись и натягивая на себя наполовину сползшую шинель.

— Вставайте, вставайте, Василий Прокопыч!— настойчиво будил Барсуков.— Без двух минут пять.

Климов раскрыл оба глаза.

— А, пес!.. Ладно, ладно, ты иди!.. Ишь, холоду напустил! Федора Кузьмича разбудишь,— он кивнул на лежанку, где, укрывшись стеганым одеялом, спал толстый человек.— Иди, я сейчас встану.

Шепча что-то, Климов поднялся с лавки, взял трубу, накинул шинель и вышел на крыльцо. Тут он прокашлялся и, повернувшись в ту сторону, где за белыми стволами березок густела еще темно-синяя мгла, поднял трубу. В чистом воздухе понеслись высокие звуки сигнала. И в эту же минуту солнце показалось над облаком, золотые лучи брызнули на мокрую траву.

Во дворах заскрипели ворота. Овцы, теснясь, выбегали на улицу. Степенно выходили коровы. Воздух наполнился мычанием и блеяньем. Стадо потянулось по пыльной дороге.

Климов стоял на крыльце, посматривал по сторонам с таким видом, словно он сам породил своим сигналом этот яркий солнечный день. По опустевшей улице шла девушка, подгоняя хворостинкой корову.

— Что, девка, проспала? Прогуляла?—добродушно крикнул трубач.

— А что же ты, дядя, поздно играл?— смеясь, ответила девушка.

Климов усмехнулся, поправил шинель и вошел в хату. Его встретил негодующий взгляд круглых навыкате глаз сидевшего на лежанке толстого человека.

— Черт вас забодай, Василий Прокопыч, и вместе с трубой с вашей с архангельской! Вы всегда норовите мне в самые уши надуть,— заговорил лекпом густым басом.— Такой сон смотрел, а вы перебили!

— А вы ложитесь, досматривайте.

— Нет, теперь уже мне, факт, не заснуть. Сколько раз пробовал.

— А я, Федор Кузьмич, ежели сон интересный, а меня разбудят, на другой бок перевалюсь и непременно досмотрю.

— Ну это, может, у вас другое устройство в нервной системе,— возразил лекпом, кинув пренебрежительный взгляд на приятеля.— А я, если на меня посмотреть с точки зрения, человек интеллигентный, тонкий, нервный, и если меня разбудить,— факт, больше не засну,

— Да, конечно, куда мне, Федор Кузьмич, Штаны коротки,— согласился трубач с несколько ироническим видом,— Мое дело такое — пропел, а там хоть не рас-светай... А вы людей лечите, Это ведь не раз плюнуть! Большая наука нужна... Нет, вы, верно, прилегли бы, может, заснете. Пес с ними, с нервами, А за коня не беспокойтесь: я почищу.— Он подвинулся к лекпому, но тот, повалившись на лежанку, уже сладко похрапывал.

Эти пожилые приятели прослужили вместе всю гражданскую войну, но обращались друг к другу только на «вы», как бы подчеркивая этим свое солидное положение в эскадроне. И хотя они часто ссорились, но жить, один без другого не могли...

Тем временем бойцы выводили лошадей на взводные коновязи и начинали уборку.

В наступившей тишине слышался только шелест щеток, скользивших по шерсти, шумное дыхание бойцов да изредка сухое постукивание щетки о скребницу.

— Давай, давай, нажимай!—весело покрикивал Харламов.--А ну, я у твоей хвост посмотрю,— обратился он к молодому бойцу.— Э, брат, смотри, сколько пыли,— заметил он, разбирая хвост лошади.— Давай, браток, поднажми. Потом мне покажешь.

— Стоять, стерва!.. А вот я тебе по морде!—крикнул низенький, заросший рыжей щетиной боец, замахиваясь на гнедую кобылу. Она скалила желтые зубы, норовя укусить.

Харламов подошел к нему.

— Лавринкевич, опять ты на лошадь шумишь?

Лавринкевич взглянул на него маленькими, как у ежа, злыми глазами.

— А как на нее не шуметь, старшина, когда она, подлая, под пузом не дается?