Читаем Солитариус полностью

Синий каменный дрозд (тонкая работа – отец так и звенел от гордости, любуясь изящным тельцем и благородной, индигового цвета глазурью) стал первым симптомом и первой жертвой проклятого папиного недуга. Керамическая игрушка лопнула, когда семилетний Дрозд тянулся к ней, стоящей на книжной полке: теперь от шрамов на коже уже ничего не осталось, зато осталась память о том, как бесновалась в тот день пурга за окном, из соседней комнаты грозно гремел вальс «Полночь» Прокофьева, и мама – как же она тогда испугалась…

Не за сына – подумаешь, порезался.

За мужа.

Осталась память о долгих вечерних разговорах, слушать которые мальчику не разрешалось и которые он слушал через запертую дверь, так что они казались мутными, как вода из лужи. В этой воде мама безуспешно пыталась поймать ускользающее от неё понимание, ведь она была уверена, что отец не пил, не влезал в долги, не изменял ей, не имел проблем с начальством, не завидовал, никого не ненавидел… или как там ещё люди разрушают себя… Так почему лопнула свистулька? Почему вдруг посыпались жалобы от клиентов? И может быть, говорила мама, стоит продать квартиру в Приграничье и перестать жить на две жизни?

Ведь у них всё так хорошо и спокойно, и разве много им нужно для счастья…

– Счастье, – провозгласил Дрозд во сне. – Вот именно, мам. У папы для него всё было готово. А оно не пришло.

Ему снилась раскрытая пасть камина, в которой, обхватив колени, сидел его отец и виновато улыбался. Всё трещало и шаталось, в дымоходе, судя по звукам, расправлял плечи какой-то ящер, на спину отца струилась кирпичная крошка. Маленький Дрозд плакал и просил: «Папа, пойдём домой!» – но каким-то образом тоже очутился внутри этого раскалённого безумия; тёплая рука обняла его, из ниоткуда появились незнакомые очкарики, и один стал грозить пальцем, а другой повторял: «Вы играете с огнём, друг мой. Вы понимаете, что нельзя подвергать опасности клиентов? А если взрыв? Пожар? Немедленно приводите душу в порядок!» – и пытался вытащить отца наружу, не обращая внимания на то, что отец в конце концов тоже разрыдался…

Потом всё исчезло, и Дрозду начала сниться чудовищная ерунда. Какая-то вакханалия на площади, в центре которой стояли абстрактные скульптуры из странного желеподобного материала, и ночь, и огни, и молодые мужчины и женщины, пляшущие в воздухе вперемешку с жуткими уродами, достойными места на полотнах Босха. И смех, и звяканье бутылок, и на одном конце площади кровавая драка, а на другом современный сатир гоняет современную менаду, весьма довольную таким оборотом дел, – хотя у этого сатира и нет никакого сходства с козлом, по крайней мере, внешнего. И всё ради того, чтобы с утробным бульканьем взрывались статуи, и можно было радостно верещать, восторгаться своим талантом к разрушению, ваять новые шедевры и начинать всё сначала…

Проснувшись, Дрозд обнаружил себя лицом на столе в мастерской. Бесформенное нечто из дерева и глины высилось над ним, даже не накрытое для сохранности полиэтиленовой плёнкой: он не ожидал, что уснёт.

– Не спать сидя.

Вечное наставление тёти Нины. Тётя Нина была профессионалом и знала толк в возводельных самоограничениях. Соблюдать режим дня, не шляться по пьяным гулянкам, не тащить в постель кого попало, не смеяться слишком громко, теряя облик человеческий – вот как те гримасники из сна – не давать волю гневу, не упиваться горем.

Дрозд потёр щёки и стал отдирать подсохшую глину от каркаса.

Уже перевалило за полночь. Одна из лампочек сдохла, погрузив часть студии во тьму, и в ворсистой, как плесень, черноте кто-то возился, шептался, шмыгал носом и всхлипывал. Чьи-то невидимые коготки скребли по полкам, по ножкам станков, по округлым бокам кувшинов…

Дрозд не выдержал – оделся, выскочил под открытое небо и побрёл куда глаза глядят. А глядели глаза туда же, куда и утром – и светофор подмигнул зелёным, как будто не сомневался, что незадачливый покупатель ромашек ещё придёт сюда, и вот дождался, а теперь намекал на что-то.

Это что-то хлестнуло по сердцу наотмашь, и Дрозд бросился как на пожар. Дурак, корил он себя, неблагодарный, слепой дурак! И как только можно было? Он торопился – дальше по улице, пока ещё не поздно вернуть хрупкое сокровище, которое бросил на дороге, точно мусор. Вряд ли, конечно, цветы ещё там…

Но они оказались там. Под боярышником, заботливо укрывшим их угловатыми ветками, испачканные и немного сморщившиеся, но ещё живые. И Дрозд вцепился в них, как в ось, на которой держался его распадающийся мир. Якорную цепь посреди шторма в заливе.

«Цветочница, – подумал он. – Надо её найти. Я так и не сказал спасибо…»

Он стоял с комом в горле и дрожал на ветру, а город вокруг него жил своей жизнью. Улица плескалась в жёлтом свете: на тротуаре выстроились в ряд лайтбоксы с рекламой выгодного тарифа сотовой связи, поперёк дороги висели гирлянды из лампочек, и брызгались огнями фар машины, по-дельфиньи взлетая на холм.