Читаем Соль и шторм полностью

Я торопливо перелистывала тетрадь, выискивая рисунок за рисунком. У меня даже руки дрожали от нетерпения. Спирали ракушек, изогнутое крыло чайки, узоры вроде тех, что вырезают ножом на камне… Сердце вдруг сжалось, я остановилась и молча уставилась на новую картинку. Мне и прежде доводилось видеть книги натуралистов и рисунки, высеченные на ракушках, – их привозили моряки из дальних стран, но под моими руками оживал совершенно иной мир.

На листе бумаги был нарисован человек. Изображение, выполненное четкими и широкими линиями, казалось очень необычным. Набросок скорее напоминал фантазию, чем реальность. Человек сидел, склонившись над тарелкой с едой. Глаза полуприкрыты от усталости или голода. На переднем плане – его руки, очень большие, с неестественно длинными пальцами, будто это и не руки вовсе, а какое-то неизвестное существо. Да и сам человек казался монстром, состоящим из множества острых углов и удлиненных линий. Однако что-то неуловимое делало этот рисунок живым, отличало от всех других эскизов и полотен, которые мне довелось увидеть, – все они казались пустыми и плоскими.

– Очень… очень хорошо, – пробормотала я, не в силах отвести от него глаз.

Я перевернула страницу. Здесь человек примостился на краю деревянного ящика. У его ног лицом вниз полулежал молодой моряк со скрещенными ногами и зажмуренными глазами. В них обоих чувствовалось умиротворение и еще… непринужденность, как между котятами или щенками, что сбиваются в клубок, чтобы согреться. Другая страница – чайка, парящая в предрассветном небе. Дальше – кит, подвешенный над палубой вельбота. На дощатую обшивку стекают вода, кровь и жир.

Я листала страницы и видела руки, лица, обломки кораблей, китов, гарпуны, кости, снова лица. Разные – внимательные, корчившие гримасы, смеющиеся. Я думала, что знаю все о чувствах моряков-китобоев, но рисунки Тэйна перевернули все мои представления с ног на голову. Одиночество и жестокость, наслаждение и красота, волнение и грусть – вот что я видела и о чем прежде даже не догадывалась. А Тэйн попросту взял и перенес все это на бумагу. Мне не хотелось отрываться от этих страниц, этой жизни, этого мира. Хотелось изучить его полностью, неторопливо, рассмотреть каждую деталь. Но я чувствовала нетерпение Тэйна и понимала, что ощущаешь, когда нечто очень ценное для тебя вдруг оказывается в чужих руках. Я бережно закрыла журнал и отдала Тэйну.

– Как ты так сумел? Кто тебя научил? – только и смогла вымолвить.

– Я просто рисовал и все. Сам научился.

У меня возникло множество вопросов к нему: как он сумел сделать рисунки такими искренними, полными чувств? Рисовал ли он с натуры или по памяти? Есть ли у него еще наброски? Но Тэйн не горел желанием поговорить. Он сидел, уткнувшись в свой журнал, сжимая его напряженными до предела руками.

– Я никогда не видела ничего подобного, – призналась я.

Тэйн постучал пальцами по обложке дневника.

– Да это так… просто время скоротать, – поморщился он.

– Понятно, – кивнула я, закусив губу. – Мне понравилось. Очень. Это просто здорово. Моя мать вечно разглагольствует об искусстве. Помню, она утверждала, что только самые изысканные и утонченные натуры могут стать художниками. Я бы никогда не подумала, что кто-то вроде тебя может так рисовать.

Он приподнял бровь.

– Вроде меня?

Я затрясла головой.

– Нет, нет! Я не то хотела сказать. Имела в виду, тот, кто не брал уроки, у кого нет средств…

Он лишь смотрел на меня. Я тяжело вздохнула, потому что сказала не то и не знала, как выразить то, что чувствовала на самом деле.

– Я не… Моя мать всегда водила меня на всякие там вернисажи и повторяла, что это… красиво, утонченно или изящно… Эти художники… их картины, на которые она заставляла смотреть… Там были цветы, лошади. Все такое милое и радостное. И все какое-то одинаковое. А твои рисунки – они… они такие простые, безыскусные.

– О! – только и вырвалось у него.

– Нет, не то. Я хочу сказать, что твои рисунки гораздо лучше тех. Они как сама жизнь, без прикрас, – я перевела дыхание, потерла виски. – Картины, что показывала мать, будто одинаковые. Симпатичные и милые, на них приятно посмотреть, но на них нарисовано то, чего не существует. Мать говорит, что искусство призвано отражать жизнь. Вот я и считала, что она хочет такой же приятной и милой жизни, как на картинах. Но никогда не задумывалась о том, что может быть наоборот. Что рисунок способен действительно показывать настоящую жизнь и оттого становиться… живым.

Я снова вздохнула. Тэйн не шевелился.

– Я всегда думала, что знаю, какая жизнь у вас, у тех, кто приехал на остров Принца, но ошибалась. А ты показал, как все на самом деле. Какой в этом толк? Раньше я не размышляла о том, как вы живете, но твои рисунки…

Я закрыла глаза и представила один из них: мальчик с опущенной головой. Одной рукой закрыл лицо, как будто плачет, второй – тянет снасть. Его рука такая слабая и сильная одновременно…

– Твои рисунки помогли мне увидеть других. Ты и твои рисунки… – я снова замотала головой.