Читаем Сокрытые лица полностью

Она воздела лицо, поднесла губы к его губам и молвила со смехом:

– Я бы нисколько тебе не поверила!

– И как была бы права, – сказал Рэндолф, целуя ее между бровей с дружеской нежностью. Но после добавил: – И все же я мог бы любить тебя больше и лучше, чем при нашей первой встрече. Это все ты виновата… Ты была до смерти пьяна, помнишь?

Ее поразило, как все это походило на сон, а Рэндолф продолжил ее мысль вслух, воскликнув:

– Все больше думаю, что я – жертва моих иллюзий, непроницаемого сна. Бывает, тяну кожу прочь с глазниц – пытаюсь открыть глаза навстречу действительности, понять, где мое место в жизни. Не так давно списки погибших официально объявили меня мертвым, но я лишь был в плену у итальянцев, а когда вернулся в Африку, обнаружил, что граф Грансай взорвал себя вместе с яхтой князя Ормини. Так вышло, что я вез графа Грансая на Мальту, перед тем как меня сбили над Калабрией. Я тут же принялся искать Сесиль Гудро, чтобы выяснить подробности, но она вернулась в Париж. Ты встречалась с графом Грансаем в Париже?

– Нет, никогда, но я знала Соланж де Кледа. Такая душка!

– Ее обожание графа Грансая стало легендой, – сказал Рэндолф.

– Похоже, граф Грансай был очень умным человеком, но холодным и безжалостным, – сказала Ветка.

– Как ни странно, у меня сложилось противоположное мнение. Он показался мне человеком большой страсти. Правда, я встречался с ним в неформальных обстоятельствах и видел лишь его глаза. Мы летели очень высоко – избегали вражеских самолетов, которые могли перехватить нас над Пантеллерией, и оба были в кислородных масках…

– Едут, – сказала, вставая, Ветка. Отчетливо послышался галоп лошадей. – Ты дал мне слово, – сказала Ветка, – но поклянись еще раз, что никогда не расскажешь, кто ты!

– Торжественно обещаю, – сказал Рэндолф. – Хочу лишь перед отъездом в Европу на войну увидеть ее еще раз. Хочу потом питаться мечтой, она помогает мне жить. Но не волнуйся, душа моя уже сгорела!

Вероника и граф, перед тем как переодеться, заглянули в гостиную, и Ветка их представила:

– Вероника Нодье – капитан Джон Рэндолф – лейтенант Нодье.

Вероника спустилась в гостиную, облаченная в белое муаровое платье, плотно облегавшее бедра, и тем напоминала неукротимого белого жеребенка. И от ее грозного отклика на его первый жгучий взгляд Рэндолф почувствовал, как пред ним восстают стены неприступной башни. Ужин подали почти сразу, а с кофе и напитками все отправились в гостиную. Вероника и Ветка взялись играть в шахматы, а граф Грансай и Рэндолф беседовали на одну из любимейших тем Грансая – о Наполеоновских войнах; в ходе этой беседы заговорили про сочинения Стендаля и Альфреда де Виньи, и граф провел поразительные параллели между теми войнами и нынешним русско-германским конфликтом. Грансай мог, когда хотел, быть блистательным и захватывающим собеседником.

– Вы производите впечатление человека, жившего в те времена, – отметил Рэндолф.

– Вполне может быть, – отозвался Грансай. – Наполеон нередко вдохновлялся моими идеями.

Когда пришло время прощаться, Грансай сказал Рэндолфу:

– Надеюсь, вы нас более не покинете и все время, какое осталось вам до отъезда в Европу, если не боитесь постоянно быть с одними и теми же троими, мы будем счастливы ежевечерне ужинать с вами у нас.

На второй день Рэндолф стал в доме уже совсем своим. Грансай всегда нуждался в мужской компании, которая могла по достоинству оценить его рассудительный ум, и Рэндолф – молчаливый, чувствительный, изысканный – стал идеальным слушателем. Более того, граф постоянно опасался, что такая замкнутая жизнь, какую они вели втроем, могла привести к подозрениям о его подлинной личности. Этот пригожий капитан добавил их кругу обаяния естественности, и, кроме того, его присутствие дало Ветке идеальную возможность для заигрываний. Она в последнее время была противоестественно привязана к сыну, с которым вела почти отдельную жизнь, все более ревностно оберегая его от общения с Вероникой. Потому граф считал, что появление Рэндолфа в их общей жизни уравновесит все их отношения, и делал все, чтобы обаять и создать для него домашнюю обстановку. Ничто не могло порадовать Рэндолфа сильнее. Он безумно влюбился в Веронику, а ее хладность к нему лишь обострила растущую неудовлетворенность, кою ее почти ежедневным присутствием – а значит, пыткой необходимости во всякий миг подавлять любые порывы, – понуждало разбиваться черными волнами пессимизма о берега самого исступления, усыпая бурлящие воды грезы его жизни фосфором желания.

Вероника с ним почти не разговаривала, но, если взгляды их встречались, она вела себя так, словно обижалась и желала дать ему понять, что его долг – быть нежным с Веткой. Верность Вероники Грансаю была такой полной, что чье бы то ни было восхищение смущало ее. Даже Беткино обожание, казалось, лишает ее исключительности, а та была сутью ее натуры.

– Устраивает ли тебя мое поведение? – спросил Рэндолф Ветку на четвертый день. – Видишь, я держу слово.