Читаем Сокол над лесами полностью

Эта новость очень многое меняла. Еще не осознав все последствия, а лишь услышав, что Лют едва не погиб, Эльга знаком подозвала было его к себе. Но затем, когда он неловко поднялся, вспомнила о его ране, сама подошла и обхватила его голову, прижала к груди и зажмурилась. Отчасти она обняла его вместо Святослава, но, погибни в той схватке Лют, ее горе было бы немногим меньше. Все в ней трепетало от ужаса чужой смерти – той, что ощущается острее своей собственной. Запустила пальцы в немытые волосы, поцеловала гладкий лоб, впитывая живое тепло и стараясь прогнать из груди страх смертного холода.

Лют сперва смутился – он еще не привык, что в Киеве считается ближайшим родичем княгини, – но потом расслабился и даже с робкой благодарностью обнял ее за пояс. Не так уж давно он был ребенком, лишенным матери, и теперь с наслаждением души и тела принимал ласки привлекательной женщины, даваемые свободно и без стеснения, как младшему брату. Сам не верил, что его обнимает госпожа всей руси, которую иные едва смеют коснуться взглядом. Ноздри его трепетали от запаха женского тела, смешанного с духом греческих благовоний от одежд княгини; легко просыпавшаяся юношеская похоть накладывалась на искреннюю признательность за то, что она, столь выше его стоящая по рождению и положению, числит его среди ближайших «своих».

И вновь, как в миг наречения меча, его охватило чувство, будто душа улетает в небеса и делается огромной, как сама вселенная; чувство избранности и одиночества перед богами, как одинока земля перед небом…

– Так это были древляне? – спросила Эльга, выпустив его.

Лют слегка повел головой: выходит, так.

– Тогда как день ясно, почему с князя нашего хотели голову снять, – пробормотал Асмунд.

В дверь постучали, заглянул отрок с крыльца.

– Госпожа! Острогляд с боярыней пришли, просятся к тебе.

Никто не ответил, и отрок исчез, чтобы дать дорогу пришедшим. Да и что толку тянуть – промедление горя не поправит.

В дверной проем пролез дородный Острогляд, за ним его жена, тоже располневшая на склоне лет. Оба были нарядны, в греческих шелках…

– Княгиня! – воскликнул боярин. – У нас на Горе говорят, князь вернулся… – тут он заметил Асмунда и Люта и обрадованно поклонился им. – Будьте целы! А наш-то чего домой не идет? Желькин Игмоша дома уже, говорят…

Набирая воздуху в грудь, Асмунд метнул взгляд на горшок, который принесли сюда за ним смущенные оружники и бережно поставили у порога…

* * *

Осенью и в начале зимы Эльга боялась, что вся держава расползется по лоскутам, если позволить людям думать, будто убийство киевского князя может сойти безнаказанно. Местью за ее мужа и новым покорением древлян они отвратили эту опасность, но вот на смену ей пришла другая. Под угрозой были честь и удача Ингорева сына, нового князя русского. Святослав не намерен был мириться с поражением. И сколько ни убеждали его, что удача его не так уж мала – он вернулся живым, а вместо него головы лишился другой, – он никак не мог обрести в этом утешенья. Эльга видела, что сын томится, изводит себя, худо ест и спит.

В гриднице каждый день, с самого возвращения Святослава, велись споры.

– Взять большую дружину, пойти, сжечь этот клятый Хотимирль! – требовал в негодовании Острогляд. Божатка был не единственным его сыном, но от горя потери он даже похудел, у глаз темнели круги. – Всех пожечь, в полон взять, грекам продать!

– Челядь стоит дороже куниц, но ее можно взять один раз, – отвечал Мистина. – Нам нужны живые данники – те, что будут растить лен, ткать полотно, бить бобров и куниц и выделывать шкурки. Мы древлян уже пожгли – что нам проку с тех пожарищ? Головешки в Царьграде не купят.

Он понимал чувства Острогляда – сам содрогался, вспоминая слова Люта, что без доспеха тот оказался бы расколот напополам, как полено. Но не мог позволить, чтобы русь шла в бой только ради мести. Давно прошли те века, когда пожечь все земли вокруг считалось великим подвигом.

– Если уж между нами и дреговичами кровь пролилась, нельзя оставить Благожита бахвалиться, будто он русского князя изгнал со срамом, будто пса, – Честонег поддерживал Острогляда, сам десять лет назад в греческом походе лишившись двоих сыновей.

– Если дреговичи снова будут уклоняться от сражения, делать засеки, обстреливать малыми ватажками, не показываясь на глаза, то наша добыча, даже возьми мы Хотимирль и продай полон, не оправдает потерь. Что там взять, кроме людей?

– Товар их больше не брать, – предлагал Адун, не раз возивший княжьи товары в Царьград. – Пусть-ка в своей тканине походят.

– Дайте мне времени хоть людей набрать! – взывал Хрольв. – При Ингваре нас пять десятков было гридей, а сегодня у меня под стягом и трех десятков нет! С чем пойдем? Кто князя оберегать будет?

Первые несколько дней уцелевшие гриди пили беспробудно, поминая павших, и Хрольв злее всех. Пятнадцать лет он служит в этой дружине, полгода ее возглавлял – каждый из погибших был ему и братом, и сыном.