Читаем Содержательное единство 2007-2011 полностью

Часть 1. Ситуация с Зубковым – как зеркало

Улетая из Москвы на контртеррористический форум, проводимый в Израиле каждый год в связи с 11 сентября 2001 года (так называемым nine eleven), я сдуру сделал прогноз. И случайно попал в десятку. Сделал же я этот прогноз потому, что меня "достали". Вместе со мной летели израильтяне, которых я перед этим принимал в Москве. И мои гости начали перевозбужденный разговор о том, что на днях Фрадков должен прилететь в Тель-Авив, и в связи с эти должно произойти то-то и то-то.

Меня эти разговоры о бессмысленных официальных визитах, таких визитах, которые заведомо ничего не могут поменять (сколько уже назначенных на заклание отправлялось в Тель-Авив с официальными визитами!), всегда безумно раздражали. Раздражала возбужденность, придыхание при произнесении высоких имен, картежная бессмысленность (мол, приедет, а дальше – как карта ляжет), конъюнктурность. А тут еще – утомление от очень непростой конференции в Москве. Короче, я, чтобы сменить тему, сказал: "Это он еще должен остаться премьером! Его сейчас менять будут!"

Гости остолбенели. А когда Фрадкова сняли, начались звонки, напоминающие грузинский анекдот: "Догадайся, Гиви, сколько будет дважды два? – Наверно, чэтыре! – Ти знал, Гиви, ти знал!"

Мне стали говорить, что я знал, что Фрадкова снимут. А раз знал, то, наверное, сам снимал.

Я никого не снимал. Я ничего не знал. Я ткнул наугад. И мне совершенно непонятно, почему после этого от меня что-то должно убыть или прибыть.

Я политолог – а не "серый кардинал" или придворный нюхач, разнюхивающий, откуда дует ветер. Моя профессия – это процессы. Когда я предугадал развал СССР и структуру постсоветских системных трансформаций, когда я предупредил о ряде порождаемых развалом СССР процессов и сделал это раньше других – мне есть чем горько гордиться. Но если бы я должен был твердо знать, что гордиться мне надлежит лишь тем, имею ли я инсайдерскую информацию о назначениях и снятиях, то я бы поменял профессию.

Отставка Фрадкова и назначение Зубкова породили пока один отвратительный, но требующий осмысления феномен. Я называю его – политболтовня.

Речь идет о бесконечных ахах и охах по поводу того, кто угадал Зубкова, а кто не угадал и назвал других.

Эти ахи и охи, во-первых, низводят профессию политолога к профессии нюхача. И делают предметом этой профессии не процессы и проблемы, а назначения. Ничего более унизительного, глупого, чем подобная редукция, быть не может. Но ведь, вдумаемся, эта редукция носит абсолютный характер. Она является аксиомой, нормой вкуса, системообразующим принципом. Так что же с нами происходит?

Задав этот вопрос, я должен отвечать. И я отвечу, что происходит. Редукция, вот что. Это если говорить наукообразно и мягко. (рис. 1)

Те, кого интересует моя позиция, должны знать, что мне до отвращения стыдно. Мне стыдно за то, что эта редукция происходит. И еще мне стыдно за то, что я не до конца понимаю, почему она происходит в таких масштабах. То есть я понимаю и даже что-то предсказал. Мол, деградация, регресс, вторичное упрощение… Но ведь не настолько же! Не до такой же степени!

Но и это еще не все. Предположим, что политология – это авгурство. Умение уловить дворцовые хитросплетения и их конечный продукт – отставки и назначения. Я только что категорически заявил, что это не так. Что я ничего общего ни с чем подобным не хочу иметь. Но в порядке осмысления масштабов происходящего я готов принять гипотезу, согласно которой это так.

Зачем я рассматриваю эту гипотезу? Для того, чтобы можно было осмыслить масштаб редукции. Или – если позволить себе чуть больше патетики – деградации, падения, дегенератизма, своеобразного сумасшествия, наконец.

Итак, предположим, что политология – это наука о снятиях и назначениях, осуществляемых в нынешнем Кремле, а вовсе не о процессах, конфликтах, тенденциях, интересах.

Такое предположение сразу же должно добавить к слову "политология" какие-то прилагательные. Например, дворцовая политология, суперприкладная политология… В этом смысле редукция первого рода заключается в том, чтобы свести всю политологию к такой политологии. Но далее я собираюсь доказать, что это еще не вся редукция (рис. 2).

Итак, я хочу доказать, что редукционизм, с которым мы сейчас имеем дело, и который столь ярко проявился в случае с ахами и охами ("не угадали Зубкова!") – это просто клиника. Это не прагматизм, не утилитаризм, не низведение всего и вся до дворцовых перипетий. Это клиника, дурдом, бред прогрессивно шизеющей – и почти уже смердящей – тусовки.

Я не ругаюсь и не мечу громы и молнии. Я делаю утверждение и берусь его доказать.

Предположим, что предмет некоей науки, почему-то называемой "Политология", – это назначения и снятия. Но если это наука, и у нее есть предмет, то она должна что-то конкретизировать. Речь идет о назначениях и снятиях, которые (а) осуществляются определенным субъектом, (б) обладают процессуальностью, вытекающей из свойств субъекта, и (в) погружены в контекст, состоящий из условий и обстоятельств (рис. 3).