Читаем Содержанка полностью

Лиде было знакомо это слово, она слышала его тысячи раз в Цзюньчоу. Оно означало «иностранный дьявол».

Но Куань еще не закончила.

— Тебе он не нужен, — сказала она. — Есть много русских мужчин, которых ты можешь взять вместо него. Бери себе своего советского чиновника с волосами лисьего цвета. Такого же, как у тебя. А Чан Аньло оставь в покое. — Она стояла так близко, что Лида могла различить, как легонько дрожит уголок ее глаза. — Верни его Китаю, — прошипела Куань.

Йене проснулся от острого чувства голода. Не в животе. Исходило оно откуда–то из мозга, ползло по извилинам, поглощая его. Он попытался вспомнить, что ему снилось, но ночные образы уже уплыли из памяти, оставив 'После себя лишь голод и аромат духов, который он ощущал явственнее, чем сырой запах подземной камеры.

Сегодня должно прийти очередное письмо.

Йене перекатился на живот, чтобы не видеть свет от мутной голой лампочки, которая висела под самым потолком и никогда не выключалась, и уткнулся лицом в грязную подушку, настолько тонкую, что через нее чувствовались перекладины кровати. Сегодня очередное письмо. От дочки.

Одно это слово — «дочка» — переменило его полностью. Изменило его мировосприятие и превратило его в нового человека. Ему теперь было несравненно тяжелее мириться с мыслью о том, что он уже сделал для проекта и чем продолжал заниматься. Он простонал в полушку. Ему захотелось посадить Лиду перед собой и все объяснить. Не суди строго, малышка. Человек одинокий, у которого нет никого и ничего в безграничном бесчеловечном мире, — это одно. Такой человек обрастает скорлупой, как орех, и через какое–то время его мягкое ядро начинает медленно сохнуть и в конце концов умирает. Но человек, у которого есть дочь, — это совсем другое.

У такого человека есть будущее.

— Заключенный Фриис, вы согласны с заключенным Елкиным? Все действительно готово?

— Да, гражданин полковник.

— Вы меня удивляете.

— Мы старались, гражданин полковник.

Они находились в кабинете полковника Тарсенова. Главные инженеры и ученые проекта были выстроены в шеренгу перед обитым кожей столом. Они были взволнованы больше обычного, но, как всегда, взгляды их были опущены на выцветший турецкий ковер под ногами. Когда к кому–то из них начальник обращался напрямую, взгляд поднимался на его воротник с красными нашивками, не выше.

— Надеюсь, сегодня вы нас чем–нибудь поразите, — сказал полковник. — У нас ожидаются гости, высокие военные чины. Так что никаких ошибок. Вы поняли?

— Да, гражданин полковник.

С довольным видом Тарсенов прошелся вдоль строя, поблескивая очками.

— Я выбрал место для генерального испытания.

— Генерального испытания? — воскликнул Елкин. — Я думал… — Внезапно он побледнел.

— То, что выдумали, заключенный, не имеет никакого значения. — Тарсенов повернул голову и пристально посмотрел на Йенса. — Это последнее испытание, — отчеканил он. — Ошибок быть не должно.

Йене посмотрел ему прямо в серые жесткие глаза, и то, что он увидел в них, не было удовлетворением. Это был страх. Неудача не устраивала такого человека, как Тарсенов, потому что неудача для него означала приговор: двадцать лет в трудовом лагере. И не пройдет и года, как его разорвут на части при первом же удобном случае, как только охранники отвернутся. Йене своими глазами видел, как такое происходило. Он слышал крики.

— Никаких ошибок, — заверил его Йене.

— Хорошо.

— Я могу спросить, где будет проходить испытание?

— Вам это понравится, заключенный Фриис. Испытание будет проводиться в лагере Суркова.

— Но, гражданин полковник, там же сотни заключенных.

— И что?

— Вы же не можете убить всех…

— Я никого не убиваю, заключенный Фриис. Это ваших рук дело.

— Но это не нужно…

— Нужно, заключенный. Нам нужно установить, насколько низко должны лететь аэропланы, и выяснить точную концентрацию газа. Испытание пройдет в лагере Суркова. Решение окончательное.

Лагерь Суркова. Воспоминания вспышкой пронзили мозг Йенса и заставили его плечи содрогнуться. Запястья, связанные колючей проволокой, железная труба, которой его били, одиночное заключение в камере меньше, чем гроб, малиновка, яркая, как рубин, сидевшая у него на пальце, пока охранник ударом приклада не размозжил ее вместе с пальцем.

— Кажется, именно в этом месте началась ваша жизнь в заключении.

. — Началась моя смерть в заключении, — поправил его Йене.

Тарсенов рассмеялся.

— Неплохо! Мне это понравилось. — Веселье его сошло на нет, когда он снова посмотрел на лицо Йенса. — Что ж. Похоже, теперь вы сами станете началом смерти других заключенных. Но не расстраивайтесь. Вы ведь живы, не так ли? Вам удалось уцелеть.

— Да, гражданин полковник. Я уцелел.

Тюремный двор был залит желтым светом. Свет скользил сквозь темноту и разливался маслом на фигуры, съежившиеся на холодном утреннем воздухе. Сегодня Йенсу показалось, что из–за этого света у всех был нездоровый вид. Впрочем, возможно, всем действительно было не по себе после вчерашней встречи с Тарсеновым.