Читаем Содержанка полностью

Содержанка

Чан был с ней нежен. Таким нежным Лида его не помнила. Он как будто боялся, что она сломается в его руках. Или он привык иметь дело с хрупкими китайскими орхидеями, которые требовали особенной осторожности? Она слышала свои стоны. Пыталась заглушить их, но не могла, потому что ей хотелось, чтобы он разорвал ее на части и снова сложил так, чтобы она слилась с ним, телом и душой.

Но когда он ласкал ее, гладил, целовал ее грудь, исследовал ее обнаженное тело, как знакомую территорию, которую хотел снова хорошенько запомнить, она почувствовала: что–то внутри нее перестало подчиняться ее воле. Она задрожала. Как будто все, что было в ней плохого, начало выходить из нее, через каждую косточку, через каждую пору. Боль, страх, злость, неумеренные желания. Все это лилось из нее потоком.

Он обнимал ее. Качал на руках, что–то шептал, утешал, прижимал ее к груди так крепко, что она переставала ощущать границу между ними и принимала его мощное сердцебиение за свое. Она приникала к нему, вдыхала его, проникалась им, чувствовала, как он медленно, дыхание задыханием, снова становится частью ее.

А когда скольжение его руки загладило трепет внутри нее и звуки у нее в голове, он поцеловал ее в губы так жадно, что она почувствовала боль. Ей стало понятно: он знал, что до этого она была не готова… Как он мог знать ее лучше, чем она сама знала себя? Их руки и ноги переплелись, и она неотрывно смотрела ему прямо в глаза все время, пока они снова не обрели себя.

* * *

Кожа ее пахла, как и прежде. Она блестела от пота. Все это избавило Чана от опасения, что его девушка–лиса могла уйти от него слишком далеко. Пока она не задрожала в его руках, он думал, что потерял ее, что она теперь принадлежит тому русскому с волчьими глазами. Он провел губами по мягкой ложбинке у основания ее шеи и услышал стон, хотя и не понял, с ее ли губ он сорвался или с его.

Он лежал на боку и смотрел на нее. На ее руки, на ее подбородок, на шрам у нее на груди. На влажный рыжий холмик волос внизу живота, на ее огонь, горевший и снаружи, и внутри. Она была прекрасна. Не в китайском представлении. На восточный вкус у нее были слишком крупные кисти, ступни и даже колени, и нос казался слишком длинным. Но он любил эти части ее тела. Ее бледная кожа мерцала, как речная вода в неярком золотистом свете, но, прикасаясь к ее плоскому животу или к тугим мускулам бедра, он чувствовал под ними твердость, как будто там проходила стальная сеть. Была ли она там раньше?

Нет, это было нечто новое.

В Цзюньчоу он увидел в ней такую решительность, которую никогда раньше не встречал у женщин, отвагу, которой раньше наделял только мужчин. Она раскрыла ему глаза и показала, что бывает и иначе. Но эта ее нынешняя внутренняя сила — что–то совсем другое. От этого ощущения у него дрогнуло сердце. Эту сеть выковало в ней ее путешествие по России, и он почувствовал укол вины за то, что не был с ней рядом. Отныне какая–то ее часть уже не будет принадлежать его душе. Как будто жадные боги решили все–таки оставить его девушку–лису себе, не отдавать ему.

— Лида.

Ночь проходила слишком быстро.

— Лида, скажи мне, где твой отец?

Она уткнулась лицом ему в грудь и ничего не сказала.

— Ты еще не узнала, где он находится? — настойчиво повторил Чан.

— Он здесь, — пробормотала она.

— В Москве?

Она кивнула.

— Хорошая новость.

Она пожала плечами, на которых лежала его рука, и он вспомнил это движение. Движение, обозначающее упрямство. Он уже и забыл, что каждое ее едва заметное движение вкрадывалось в его сердце.

Он погладил ее по спине, ожидая ответа.

— Я не могу его найти, — голосом, лишенным интонации, произнесла она.

— Расскажи. Расскажи, что тебе известно.

Он почувствовал, как ее ребра вздрогнули.

— Я узнала, что его перевели из Тровицкого лагеря в секретную тюрьму в Москве. Но где она, я не знаю. — Она подняла голову, в янтарных глазах был вопрос. — Зачем они это сделали?

— Он ведь был инженером, правильно? Может быть, им для чего–то понадобились его знания.

— Я уже начала думать, что эти сволочи забрали его для… — Слово как будто застряло у нее в горле. — Экспериментов.

Он нахмурился.

— Каких экспериментов?

— Медицинских. Я слышала разговоры… что такие вещи проводятся, и решила, что секретные тюрьмы в Москве могут быть предназначены для этого.

— Люди, как лабораторные крысы?

— Да.

— Лида, ты в самом деле думаешь, что с ним могло произойти такое?

Она покачала головой, не отрывая лица от его груди.

— Я не знаю.

— Давай все же считать, что им нужен его инженерный талант. Ты говорила, что он был одним из лучших.

— Он был одним из главных советников при царе, пока… не случилось все это. — Она посмотрела на его лицо.