Читаем Содержанка полностью

Ху Бяо поднял глаза. Ресницами и тяжелыми веками он вдруг напомнил Чану Ху Тай–вая, человека, которому он был стольким обязан, который был его отцом во всем, кроме имени. Юноша почувствовал близость и привязанность к своему младшему товарищу.

— Говори, Бяо, а не то мне самому придется залезть кулаком тебе в глотку и вытащить оттуда слова, как твоя мать вытаскивает щенков из суки.

Он засмеялся и увидел, как Бяо вздохнул и слегка вздрогнул, оттого что почувствовал облегчение. Впервые в жизни Чану пришло в голову, что его друг детства не только любит его, но и боится. Это было печально. Неужели война превратила его в какого–то нового человека? Неужели он оставил лучшее, что было в нем, там, на китайских полях сражений?

— Бяо, я хочу выслушать твой совет.

— Боги всегда помогали тебе, Чан Аньло. Если ты променяешь их внимание на внимание длинноносого иностранного дьявола, они оставят тебя.

— Я уже многое им обещал. Поклялся гордым именем своих предков.

— Нет, друг мой. Боги непостоянны. Держись со своими. Возвращайся в Китай и женись на моей сестре Си–ци. Ты знаешь, как сильно она тебя любит.

Чан улыбнулся.

— Мое недостойное сердце и без того принадлежит прекрасной Си–ци. Как и сердца многих других мужчин. Я всегда буду любить ее милое лицо и ее мудрость.

— Тогда женись на ней.

— Не могу.

— Этого больше всего хотели бы мои отец и мать перед смертью.

— Бяо, это жестоко. Ты же знаешь, я не могу им ни в чем отказать.

Двое мужчин долго смотрели в глаза друг другу, не произнося ни слова. Их окружал лишь звук льющейся воды. Первым отвел взгляд Ху Бяо.

— Что тебе нужно, Чан Аньло?

— Мне нужна комната.

Эдик вернулся поздно вечером. Довольный собой, он гордо выпячивал грудь, и Лида обняла его, прежде чем он успел воспротивиться. Торопливо, словно куда–то очень спешил, он сунул ей записку, после чего вместе с собакой исчез.

В записке был указан адрес и нарисована схема улиц. Лида представила себе, как Чан сидел в своем номере и старательно чертил для нее линии, чтобы она не ошиблась. В записке не было ни приветствий наподобие «дорогая Лида», ни подписи — ничего, что могло бы указать на кого–то из них. Лишь три коротких слова в самом низу: «Ты — моя жизнь».

Лида дождалась, пока Лев и Елена начнут храпеть, усыпленные водкой Малофеева, и лишь после этого выскользнула из кровати.

В комнате было темным–темно. За окном — еще темнее. Ночное небо исчезло. Ни луны, ни звезд, одна сплошная пустота, которая выглядела так, будто поглотила город. Лида быстро вытащила из–под кровати узел и стала натягивать Еленины юбки и кофты в несколько слоев, отчего, в конце концов, стала казаться дородной и неповоротливой. Покончив с этим занятием, она удовлетворенно кивнула.

Теперь в свое пальто она уже не помещалась, но и Еленино надевать не хотела, ведь любопытные глаза могли узнать его. Поэтому вместо пальто она взяла свое шерстяное покрывало и обмоталась им, словно большой шалью, накинув на голову и плечи. Поверх него она повязала шарф, закрепив его узлом под подбородком. Теперь в темноте узнать ее будет невозможно. На какой–то короткий миг ей даже показалось, что она освободилась от самой себя. Задержав дыхание, она шмыгнула из комнаты в коридор. Никто не узнает ее. Даже Чан Аньло.

Она поспешно семенила по скользкой улице, опустив голову навстречу ветру. Большинство зданий было накрыто саваном темноты, поэтому она могла не думать о том, что ее в любую секунду могли остановить и допросить, а сосредоточиться на том, куда направляется. Дорога была неровной и грязной. С одной стороны растянулось кладбище, а с другой деревянные домики теснились, подпирая друг дружку. Сильный запах сырой земли, свиней и древесного дыма напоминал китайскую деревню. Лида попыталась улыбнуться этому воспоминанию, но не смогла. Несмотря на холод, ладони внутри перчаток сделались влажными и липкими, а в затылке начало покалывать, как будто под покрывалом у нее на голове копошились пауки. Постепенно шаги Лиды замедлились, и она остановилась. Что с ней?

Почему она так нервничает? Почему ноги отказываются идти?

Девушка закрыла глаза. Тяжелый ночной воздух давил на нее, и все же, стоя на месте, часто дыша, она почувствовала, как выходит наружу правда. Она боялась. Боялась того, что они будут вежливы друг с другом.