Читаем Смерть героя полностью

И тут ошеломленному чужаку снисходительно сообщают, кто такой «Джонни», и если к тому же этот чужак всего лишь американец или уроженец континента, он будет совсем раздавлен, услыхав, что «Джонни» – это Джонни Уокер или еще какое-нибудь ослепительное светило на небосводе британской культуры…

Джорджу осточертело слушать про неведомого «Берти», и он завел было речь про Эзру Паунда, Жюля Ромена и Модильяни. Но ему тут же деликатнейшим образом намекнули, что вся эта публика, может быть, в своем роде и недурна, но в конце концов, сами понимаете, Кембридж есть Кембридж… И Джордж прикусил язык. Потом Реджи стал рассказывать Элизабет об альпинизме – излюбленном спорте преподавателей Кембриджа, – весьма подходящее для них занятие, если вдуматься. А Фанни заговорила с Джорджем.

Фанни, надо отдать ей справедливость, была ловкая маленькая хищница, она сразу заметила, что Джордж помрачнел, и угадала причину. Сама она, в сущности, не стремилась пускать пыль в глаза. Но она выросла среди снобов и бессознательно переняла их тон и манеры. Однако, попадая в другое окружение, она так же бессознательно переставала важничать и разговаривала с людьми просто и естественно. Она чувствовала себя как дома и даже свободнее, чем дома, в разных кругах общества – и всюду со всеми отлично ладила. Ей была присуща особая, чисто физическая безмятежность, которую вы с первого взгляда, пожалуй, приняли бы просто за холодность, – и очень ошиблись бы. На самом деле Фанни была далеко не так холодна, как Элизабет, – та порой бывала точно айсберг. А потом вдруг оттаивала. Но физическая безмятежность помогла Фанни пройти через многие испытания; так и чудилось, что ее утренняя ванна, подобно водам Леты, смывала вместе с поцелуями последнего любовника и самую память о нем.

Итак, Фанни непринужденно и весело заговорила с Джорджем. Он был настроен подозрительно и одну за другой отпустил ей три словесные оплеухи. Она и бровью не повела и продолжала болтать, нащупывая, что его больше заинтересует. Джордж скоро оттаял перед ее веселым добродушием – или, может быть, его покорили эти глаза, точно драгоценные камни. Джордж смотрел на них и думал: а странно это, должно быть, когда у тебя вместо органов зрения вот такие великолепные objets d’art. Наверно, это подчас очень утомительно. Каждый новый знакомый считает своим долгом сообщить ей, что у нее изумительные глаза, как будто он первым сделал это потрясающее открытие… И Джордж решил, что в эту первую встречу лучше не говорить Фанни о ее глазах.

Реджи Бернсайду не удалось заинтересовать Элизабет альпинизмом, и он перешел на «заня-атные» анекдоты, которым больше повезло. Толика вина и внимание слушательницы благотворно подействовали на Реджи – теперь он меньше кривлялся и стал больше похож на человека. Элизабет ему нравилась. Может быть, она и не очень «заня-атна», зато «вдохновля-ает». (Элизабет умела слушать.) И, когда разговор снова сделался общим, Джордж решил, что этот Реджи, в сущности, не так уж плох: с виду кривляка, позер, но есть в нем и что-то славное, и гордость и добродушие истинного англичанина.

Они засиделись за кофе и сигаретами, пока явное беспокойство официанта и маленькие хитрости Madame, которая вдруг принялась щелкать то одним, то другим выключателем, не дали им понять, что все здесь рады будут, получив по счету, пожелать им счастливого пути. Шел одиннадцатый час – в кино идти слишком поздно. И они парами двинулись по Шафтсбери-авеню – Джордж с Реджи, Элизабет с Фанни.

– Твой Джордж мне нравится, – сказала Фанни.

– Да? Я очень рада!

– Он немножко farouche[41], но мне нравится, с каким жаром он говорит о том, что его занимает. Это не напускное.

– По-моему, Реджи очень славный.

– О, Реджи… – Фанни отмахнулась, чуть пожала плечами.

– Но он и правда славный, Фанни. Ведь он тебе и самой нравится.

– Да, он ничего. Но я вовсе от него не без ума. Можешь взять его себе, если хочешь.

Элизабет расхохоталась:

– Подожди, я пока его у тебя не просила!

На Пикадилли-Сёркус они расстались, Фанни и Реджи взяли такси и укатили. Джордж еще раньше заметил, что вечер на редкость ясный, – вышла полная луна – и теперь уговорил Элизабет пойти на Набережную полюбоваться Темзой в лунном свете. Они свернули к Хэймаркет.

– Как тебе понравилась Фанни? – спросила Элизабет.

– У нее необыкновенные глаза.

– Да, это все говорят.

– А я решил быть оригинальным и не сказал. Но она славная. Сначала, когда они с Бернсайдом стали болтать, я подумал, что и она такая же неизлечимая кривляка.

– Да разве он тебе не понравился? По-моему, он прелесть.

– Прелесть? Вот уж не сказал бы. В сущности, он, пожалуй, ничего, но ты же знаешь, я терпеть не могу это кембриджское блеянье. По мне, уж лучше трепаться, как последний кокни, вот провалиться, лопни мои глаза!

– Но ведь он видный молодой ученый, говорят, он в своей области творит чудеса.

– А именно?

– Не знаю. Фанни не могла мне объяснить. Она говорит, надо быть специалистом, чтобы понять, что он там делает.