Читаем Служанка и виконт полностью

Луиза ей объяснила, как здесь выдают жалованье. Горгоне нравилось устраивать небольшую церемонию: каждый раз, когда проходило шесть месяцев со дня найма или с1 того дня, с которого герцогиня предпочитала считать, тебя вызывали в маленькую комнату в покоях хозяйки. Герцогиня сидела перед большой хозяйственной книгой, как в день Страшного суда, готовясь произнести небольшую речь по поводу совершенных тобой за эти месяцы проступков. «У нее острый взгляд, Мари-Лор, ты удивишься, как много она знает. И злой язык». И только после того, как ты склонишь голову и смиренно пообещаешь исправиться, получишь свои деньги.

Прекрасно! Она склонит голову, пообещает исправиться, а затем, крепко зажав в руке деньги, объявит о своем уходе, а герцогиня может хоть повеситься.

Да, через месяц, может быть, даже скорее.

Месье Коле дал Мари-Лор список вероятных нанимателей в Париже вместе с рекомендательным письмом. Ей оставалось лишь сложить вещи, забрать свои восемьдесят ливров, заплатить пятьдесят шесть из них за проезд в Париж, отослать уже написанное письмо Жилю — и вот она уже в дороге.

Это казалось таким счастливым, радостным концом.

Так почему же она не испытывала ни счастья, ни радости?

Почему, если не считать жизнерадостных писем, которые она писала Жозефу, Мари-Лор была так напряжена и раздражительна, беспокойна и испугана… Девушка была уверена в том, что произойдет что-то ужасное?

И это она, обычно такая терпеливая и жизнерадостная, это она уверяла Жозефа, что два месяца не такой уж долгий срок. Но он оказался прав. Время после его отъезда тянулось бесконечно, и Мари-Лор начала понимать, что своим подавленным и печальным видом она выделяется среди остальных слуг, наслаждавшихся отсутствием господ.

— Кот из дома — мыши в пляс, — заметила Бертранда шесть недель назад, когда вместе с Луизой и Мари-Лор смотрела, как семейная карета катится по подъемному мосту и затем исчезает за холмом.

Последовали объятия, улыбки и непристойные шутки. Николя и месье Коле, сблизив головы, о чем-то советовались, и Николя произвел некоторые расчеты относительно того, какое разумное количество бутылок вина из герцогского погреба могли бы выпить слуги, чтобы их можно было бы списать в хозяйственных книгах как «испорченные» и «разбитые».

Его двойной бухгалтерией заразились даже лакеи. Неделю спустя Мари-Лор ночью спустилась вниз, чтобы спрятать еще одно любовное письмо, и услышала разговор. Арсен по секрету шептал Николя, что о чем-то «полностью позаботились». Ни один из них не заметил ее. Она пожала плечами и на цыпочках поднялась обратно к себе наверх. Люди, занимающиеся финансами Франции, вероятно, похожи на Николя, подумала она: умные, проницательные, но не такие добрые, как Николя, не желающие делиться плодами своего ума.

Но по-прежнему была работа, даже во время этого короткого праздника. Николя был великодушен, но не собирался позволять кому-либо уклоняться от своих обязанностей. Горгона оставила строгий приказ о том, что должно было быть выполнено к ее возвращению.

И это делалось. Удивительно, как много могут сделать люди, если их не подгоняют. Слуги отдыхали за едой, шутили, флиртовали и иногда по вечерам даже танцевали, как те мыши из пословицы Бертранды. На кухне в очаге весело горел огонь, и они наслаждались обществом друг друга в тепле и уюте, а над Провансом шли дожди, и среди холмов гулял мистраль.

Мари-Лор старалась скрыть свое плохое настроение и не портить его другим.

Вероятно, это всего лишь усталость, думала она. Она заставляла себя трудиться, ее одолевала зевота, она терла глаза и, пошатываясь над тазом, мыла посуду, а однажды чуть не упала на горшок с кипящим желе. С чувством вины она принимала помощь Робера и только пожимала плечами в ответ на расспросы встревоженной Бертранды.

— Но, Бертранда, я здорова. Правда, я хорошо себя чувствую. Почему мне должно быть плохо?

«Конечно, я устала, — убеждала она себя. — Занимаясь в течение месяца каждую ночь до зари любовью, любой почувствует усталость. Как только я отосплюсь, — решила она, — я буду как новая. Или хотя бы не так буду страдать от отсутствия Жозефа и так ужасно завидовать его жене». Сейчас она жалела, что помешала ему сказать все, что он пытался, в их последнюю ночь. Возможно, он сумел бы успокоить ее.

Или не сумел бы?

А если предположить, что маркиза оказалась красивее, чем о ней говорили? Или, голодая, приобрела более модную фигуру?

Но не ее внешность имела значение. Она оставалась его женой, оставалась аристократкой. Аристократы должны иметь детей; Жозеф будет вынужден исполнить свой долг. «Да и какая женщина, — думала Мари-Лор, — не захочет ребенка, который имеет право наследовать одаренность Жозефа? Конечно, только аристократ может позволить себе предоставить ребенку все, чего он заслуживает».

Она зажмурила глаза, прогоняя неприятные образы, прижала к глазам кулаки, отталкивая неприятные мысли.

От этого у нее закружилась голова. И когда головокружение прошло, Мари-Лор почувствовала полный упадок сил и страх.