Читаем Слева молот, справа серп полностью

В том, что это проделки Хузина с Марьиным, Шнапсте не сомневался. Такой слог он встречал только в книжках. А упор в письме сделан на описание длины члена. Додуматься до такой паскудной выходки могли только они. И все в отместку за желание возместить хотя бы часть ущерба. Гвидо прикидывал, что ему делать дальше. Пойти к Жмакиной, указать на виновников и попросить сверить почерк? Но вполне возможно, что они попросили написать письмо кого-нибудь из итээровцев или из своих коллег. Не станут же брать образцы почерка у всего поезда. В какой-то момент несчастному захотелось пойти прямиком к обидчикам, но на этот раз он и действительно был готов прирезать обоих. Сорваться и уехать в Ригу – поступок глупый и безрассудный. Оставалось ждать финала поездки и давить в себе злость. Гвидо мочился на сложенную неподалеку от путей горку шпал и, закинув голову к небу, мысленно клялся во что бы то ни стало отомстить Хузину с Марьиным.

А через время он, улыбаясь, разносил тарелки с деликатесами и графинчики со спиртным. Самому есть не хотелось. Было желание напиться и заснуть. Когда Гвидо обслуживал Жмакину, показалось, что Антонина Ульяновна подмигнула ему. Он тут же постарался убедить себя, что у него галлюцинации на почве нервного срыва. Или у Антонины Ульяновны нервный тик. Но когда он принес женщинам графинчик с клюквенной наливкой, Жмакина подмигнула Шнапсте по второму разу. На сей раз Гвидо ответил взаимностью. Настроение немного улучшилось. Ложь во спасение. Не скажи про несуществующих дочек и жену, все могло пойти по другому сценарию. А женщина оказалась с душой, с сердцем. Гвидо это обрадовало.

Когда посуда со столов была убрана, а Симодин по шестому разу выводил пьяным голосом «Эх, дороги», Антонина Ульяновна подошла к Гвидо. Свежий воздух и наливка вернули женщине доброе расположение духа. Шнапсте напрягся.

– Ну что, мастер слога и метафор, жалеешь небось, что письмо написал?

– Антонина Ульяновна, я вам еще раз могу повторить…

– Успокойся, успокойся, – перебила Гвидо Жмакина. – Не надо ничего повторять. Помню, как по юности влюбилась в Пашку. Он соседом нашим по подъезду был. И такого ему написала… По дурости письмо в его почтовый ящик бросила. А его мамаша нашла и отдала моей. Ох и оттягала меня тогда родительница за косы!

– С кем не бывает, товарищ Жмакина, – виновато произнес Гвидо.

– Вот артист! «Товарищ Жмакина»… Что же ты меня в письме «товарищем» не называл?

Гвидо понял, что переубедить эту женщину ему никогда не удастся:

– А как мне вас называть, Антонина Ульяновна?

– Вот Антониной и называй. То письма любовные строчишь, то по имени-отчеству назвать норовишь. Или я старая такая? – с нотками кокетства в голосе спросила Жмакина.

– Вы старая? Да ну что вы, Антонина! Зачем на себя наговаривать!

– Слушай, а чего мы у вагона стоим, как провожающие? Перед сном прогуляться надо. Часто ли так отдыхаем? Тишина, воздух свежий – благодать.

Гвидо сказал, что ему нужно переодеться. Для снятия напряжения плеснул в стакан водки и, не закусывая, выпил. Принятие спиртного на голодный желудок он считал преступлением, но после знакомства с Марьиным и Хузиным многие принципы стали нарушаться сами по себе.

Антонина ждала на том же месте, тихо напевая какую-то веселенькую мелодию. Грудь женщины облегала белая майка с мордочкой забавного песика. Ягодицы плотно обтягивала длинная юбка голубого льна. Воспитанный на соцреализме Гвидо начал прогулку с вопроса о трудовых буднях:

– А вы ведь культурой руководите, Антонина? Тяжело, наверное.

– Всем тяжело. Но кроме того, что я культурой заведую, я еще и женщиной являюсь, Гвидо. Или дама при должности, по-твоему – холодный камень, неприступная скала?

– Я так не думаю, – промямлил Гвидо. – Женщина – это звучит гордо.

– Ты еще с лозунгов на речевки пионерские перейди, – засмеялась Антонина. – Знаешь, а у меня знакомый писатель был. Так вот писал он мастерски. А в разговоре и двух слов связать не мог. Неужто и у тебя так же? Словом владеешь отменно, а говорить не мастак. Или ты меня стесняешься?

– Да нет, уже не стесняюсь. Не мальчик ведь. Но в тамбуре у меня чуть сердце не прихватило от неожиданности и страха.

– Сердце, оно от радости должно учащеннее биться, Гвидо. А радостей в нашей жизни не так уж и мало. Или ты так не считаешь? – Последнюю фразу Жмакина буквально пропела.

– Конечно, считаю. Много у нас радостей, – сбивчиво поддакивал Гвидо. – Просто период у меня в жизни не самый лучший.

– А мы этот период забудем. А другой период мы раскрасим в цвета радуги…

Поступки выпившей женщины намного непредсказуемее мужских. В пьяном мужчине обычно просыпается либо агрессор, либо романтик. В изрядно принявшей даме может пробудиться кто угодно, от маленькой девочки до ненасытной самки. В Антонине Ульяновне Жмакиной ожила изголодавшаяся тигрица. Прижав к себе обмякшего от неожиданности официанта, она впилась в его тонкие, сухие губы. Острые ногти царапали фланель тенниски. Покрывая шею жертвы поцелуями, Антонина старалась пробудить в нем желание: