Прошло еще тридцать лет, потом три года прошло и опять прошли годы… Колдунья все сидела, смотрела на белые хлопья и ждала, когда кончится снегопад, будто торопилась в дорогу. Снег кончался, но она не уходила, а ждала, когда он пойдет снова, потому что ничего не ждать она не могла.

…Старый путник отворил дверь, перешагнул порог и долго вытирал о половик отмытые дорогой сапоги. Она взглянула на него точно так же, как только что смотрела в окно, не сразу вспоминая его лицо.

Она почти не изменилась, будто пока его не было, не жила. Только длинные морщины прочертили маленький лоб, только глаза выцвели, словно снег…

— Я поставлю самовар, — наконец, проговорила она, — я затоплю печь — ты замерз в пути.

Он стоял у порога. Снег таял на его плечах, и шапка оттаивала, только борода оставалась белой. Он тоже смотрел, вспоминал и не понимал, какой злой рок привел его сюда оттуда, где он был счастлив.

Она невозможно долго ставила самовар, разучившись разжигать холодные угли, а он все стоял, словно ждал чего-то.

Она тревожно оглянулась.

— Ты устал? — только и спросила его.

Потом торопливо начала стелить белоснежные покрывала. Он снял тяжелые сапоги, шубу и шапку, опустил на белые подушки белую голову и уснул так, будто не спал все это время.

Прошло три дня, три ночи, много раз закипал и остывал самовар, а он спал и спал, словно хотел проспать всю оставшуюся жизнь.

Колдунья сидела рядом, гладила его такие знакомые руки и плечи, которые не разгибались даже во сне. Не решилась коснуться одного сердца.

Она тронула ладонью седую бороду, и волосы потемнели, будто оттаивая от инея. Ее теплые руки вспомнили колдовство. Она не поверила, провела по изрезанному морщинами лбу, и морщины разгладились.

Тогда подошла она к кипящему самовару, и клубы пара вырвались ей навстречу. Колдунья увидела в тумане свои тихие ели и бледную равнину. На краю пустыни в чужом доме сидела чужая женщина с лицом знакомым и родным. Она подпирала ладонью голову и печально смотрела на белые хлопья, словно ждала, когда кончится снег. Но снег все не кончался.

И всем своим опустевшим и измученным сердцем пожелала ей добра маленькая колдунья…

Она боялась смотреть на лежанку, где спал ее усталый странник. Она тихо сидела у самовара, словно сама боялась проснуться и начать жить в мире, где, имея чары колдуньи и сердце женщины, нельзя пожелать счастья для себя.

И где же тогда найти счастье людям, если между двумя домами и двумя судьбами может лежать тридцать лет пути, если молодость тает бесследно и незаметно, как белый пар от самовара, и хорошо еще, если успеет кто-нибудь отогреться и испить из того самовара горячий чай.

И тихо позвала по имени добрая колдунья ту — чужую.

И за тридцать лет пути откликнулась та и встала, прислушиваясь.

Колдунья поднялась ей навстречу и снова запоздало пожелала ей добра, как желают всем чистым и вновь рожденным. Соперница отбросила с плеча тяжелую косу, накинула белую шаль и, не оглянувшись, вышла за дверь.

Волшебница последний раз смотрела в лицо той, которая, будто званая гостья, торопилась в ее дом, потом погасила огонь в колдовском самоваре, оставила колдовскую книгу и, не поцеловав на прощанье спящего, навсегда ушла из своей избушки.

Странник не проснулся. Он почивал спокойно и ровно. На столе стыл самый обыкновенный теперь медный самовар, а в углу дожидалась нового прочтения старая книга волшебных сказок.

По холодной пустыне, разметавшейся по земле на тридцать лет пути, в разные стороны шли два человека. Одна — женщина, благословленная на счастье целым миром, другая — колдунья…

А над ними тихо и безмятежно стояли на земле великие ели, которые уже раз и навсегда дождались всего.

Дыханье Небо

Сказка

Давным-давно, когда земля была пустынна и безмолвна, когда не росли еще деревья и травы, не текли реки и не шумели ветры, жили на ней люди-великаны. В то время над планетой не было атмосферы, и для того, чтобы дышать, у каждого из великанов в груди был всего один глоток воздуха. Они выдыхали его и тут же вдыхали обратно, пока не растворился он в бездыханном мире, и живы были до тех пор, пока дышали.

Но приходил день, когда отец или мать отдавали свое единственное дыхание новорожденному ребенку, чтобы продлить великаний род. Иногда здоровые и любящие вкладывали воздух в уста больным и любимым… Но и те, кто не имел детей и не умел любить страстно и безвозвратно, не жили вечно. Заточенный, словно в клетку, в одного человека, дух его тускнел и умирал.

И, может быть, однажды вот так и растаяло бы на земле последнее человеческое дыхание, как луч света, погаснув под пустынными небесами, и непонятно было бы, для чего зарождалась на планете жизнь, для чего вложил в нее кто-то живой дух…

Высоко над пустынной землей стояла Тень-скала, горбато изгибаясь, держала она на себе высоту свою. Но выше Тень-скалы над землей поднималось солнце. Ярко во тьме светили ничем не затуманенные звезды, но ярче самых лучезарных звезд сияло солнце. Славен и велик был вождь людского племени — богатырь Небо. Но и он склонял голову, прославляя солнце.