Глава 5

ОАЗИС ЦВЕТОВ И ЛЮБВИ

Зима 1216—1217 гг. Ицзин-Ай

Две восковые красные свечи.

Призвали нас на пиршество в ночи...

— Не хотите ли отвлечься от государственных дел, господин?

— Отвлечься? — оторвавшись от бумаг, Баурджин непонимающе посмотрел на мажордома.

— Ну да, отвлечься, — с поклоном подтвердил он. — Я вижу, сколь пагубным образом ваши дела сказываются на вашем здоровье, а ведь здоровье государя — самое большое сокровище государства.

— Отвлечься...

Князь вдруг подумал, что мажордом, чёрт побери — прав! Уже голова пухла от важных бумаг, отчётов, докладов, доносов... Ко всему этому, приходилось держать в уме тысячи дел, и хорошо ещё нашёлся такой ответственный и нечего не забывающий секретарь, как Фань, если б его не было, господину наместнику пришлось бы куда как туго.

— Что вы понимаете под словом «отвлечься», Чи Янь? Завалиться в какую-нибудь корчму или устроить пир здесь, во дворце?

Чи Янь улыбнулся:

— Нет, господин, в данном случае дворец не очень подходит — вам нужно сменить обстановку, развеяться... в компании очень достойных и преданных вам людей.

Князь расхохотался:

— А они у меня есть — преданные?

— Конечно, мой господин, — мажордом поклонился.

Господи! И этот уже без шиньона, с обручем... Нет, кажется, с тонким кожаным ремешком.

— Что это у вас с головой, Чи Янь?

— Вы ввели в обиход новую моду, господин наместник, — с новым поклоном пояснил мажордом. — Так ходит уже полгорода. Ну, разумеется, не простонародье.

Баурджин больше ничего не сказал по этому поводу, лишь хмыкнул и поинтересовался, какую именно корчму господин управитель дворца предлагает для «отвлечения»?

— О, нет, нет, вовсе не корчму! — в ужасе округлив глаза, Чи Янь замахал руками. — Есть одна вполне достойная женщина, некая вдова Турчинай, у неё частенько собирается в высшей степени почтенное общество: влиятельные чиновники, учёные, литераторы. Вот и сейчас, в первый день «больших холодов», соберётся. Осмелюсь дать вам совет, господин наместник?

— Давай, чего уж.

— Давно хотел вам сказать, негоже государю уклоняться от светских приёмов.

— Это я-то уклоняюсь? — ахнул нойон. И тут же рассмеялся: — Ну, вообще-то — да. Так ведь никто же мне не предлагал — вы первый.

Мажордом молитвенно сложил на груди руки:

— Согласен, мой господин — это полностью моя вина. Мне бы надо было пригласить вас куда раньше!

— И Фань, секретарь, ничего про это не говорил, — вполголоса заметил князь. — А ведь мог бы намекнуть, наверное. Он ведь тоже из высших кругов, сколь мне известно.

— Фань?! — Чи Янь презрительно скривился. — Нет, он, несомненно, очень умён и расторопен, но... Но способен легко испортить любой праздник, любое веселье! Видите ли, мой господин, Фаня давно уже никуда не зовут — считают жутким занудой.

— Занудой? — хмыкнул нойон. — А вообще — да, есть в нём что-то такое. Так, когда, говоришь, соберётся общество у этой вдовы... как её?

— Турчинай, господин.

— Турчинай. Немножко странноватое имя. Она не тангутка?

— О, в ней столько всего намешано. Чрезвычайно, я бы сказал, обворожительная женщина, чрезвычайно. А приём у неё завтра, я уже говорил — в первый день «больших холодов».

«Шестнадцатого января» — тут же перевёл для себя Баурджин. И рассмеялся — ну надо же «большие холода», видали б они по-настоящему большие!

О, он тщательно подготовился к походу в гости! Одел бархатно-чёрный, с серебром, халат, чёрный остроносые сапоги, даже — по совету того же Фаня — почернил ногти. Цвет зимы — чёрный, а встречают, как известно — по одёжке.

Так и встретили! Достойно, с поклонами и бурным восхищением.

— Я так рада, так рада вашему визиту, господин наместник!

Хозяйка приёма, вдова Турчинай, как и говорил мажордом, оказалось весьма обворожительной женщиной лет тридцати или чуть меньше. Белое лицо её выглядело настолько юным и свежим, что совершенно не требовало положенных по этикету белил, и, зная это, вдова накладывала их лишь тонюсеньким слоем, этаким едва заметным напоминанием. Широкий чёрный, с серебром, пояс подчёркивал тонкую талию до такой степени, что казалось, женщина вот-вот переломиться пополам. Холёные руки с длинными, покрытым чёрным лаком, ногтями, томный взгляд светло-серых глаз из-под длиннющих ресниц — было от чего потерять голову. И жасмин, сильный запах жасмина — как видно, это были любимые благовония вдовы.

— Я тоже рад видеть вас, госпожа Турчинай, и всех ваших гостей, — Баурджин обвёл рукою собравшихся. Те почтительно поклонились.

— Прошу за стол, господа! — мягко улыбаясь, хозяйка с поклоном проводила почётного гостя к столу — на китайский манер, круглому, уставленному золотой и серебряно посудой, стоившей немалых денег. Посуда, трёхэтажный дом, слуги. Откуда у вдовы такое богатство? Видать, от покойного мужа.