Читаем Синеет парус полностью

Вконец утомлённая дорогой и хлопотами по размещению раненых, Арина сидела в теплушке на патронном ящике, приспособленном под медикаменты. За открытой дверью в белом тумане паровозных дымов мелькали серые людские тени, в толпу вклинивался нетерпеливо гудящий автомобиль, загруженный имуществом какого-то тылового учреждения. До крика спорили офицеры интендантских служб, добывая себе право на получение паровозов. Беженцы грелись у костров, кучами возвышались пёстрые узлы и перевязанные верёвками чемоданы.

Арина устало прислонила голову к стене вагона, вспоминая последние дни и размолвку с Владиславом. Какая-то сила вклинилась в их безмятежное счастье, развеяла его, как ветер рассеивает дымную рвань на перроне. Остался только привкус горечи. Да и не могло быть иначе – не то время было, чтобы прижилось счастье.

А началось всё в тот день, когда Юра, которому Владислав в последнее время поручал сопровождать Арину, с гордостью показывал ей поезд полка. Состав стоял на запасном пути, около него свистел в дыму маневровый паровоз, отцепляя вагоны и увозя их на соседние пути, а другие вагоны откуда-то из-за пакгаузов выталкивал, с грохотом цеплял их в хвост к составу.

Арина и Юра шли по сорной траве вдоль поезда, выискивая вагоны для раненых. Некоторые теплушки были опломбированы, в раскрытые двери других виден был невероятный хаос: шкафы и буфеты красного дерева, кожаные диваны, массивные кресла, венецианские стулья. А ещё овальные зеркала в массивных деревянных рамах под бронзу, рулоны персидских ковров, какие-то деревянные ящики, безжалостно поставленные на нежный белый рояль, один вид которого будил желание в истосковавшихся по клавишам пальцах.

Всезнающий Юра с гордостью рассказывал:

– Это военная добыча. У нас здесь до пятидесяти вагонов. Часть из них уйдут сегодня в город. Два вагона вам выделены под раненых.

Арина с трудом приходила в себя от удивления:

– Добыча? Попросту сказать, награбленное?

Юра отвечал с укором:

– Арина Сергеевна! Вы же знаете, как в нашем полку борются с этими вещами. Только вчера Владислав Андреевич приказал повесить двух солдат, которых поймали на месте грабежа.

Арина пальчиками прижимала пульсирующую на виске вену.

– Господи! Это уже единственный способ решать проблемы?

– Что поделать, Арина Сергеевна, – по-взрослому вздыхал Юра. – Война! Другим способом этого не пресечь. А все, что в этих вагонах, захвачено у большевиков, а не у мирных граждан. Я же говорю – военная добыча.

Что-то в белой армии было неладно. Арина устала мириться с тем, с чем мириться было нельзя. Постоянно доходили слухи о расстрелах и повешениях. О грабежах, о недовольстве местного населения. Теперь – этот эшелон с такими мирными и домашними вещами, хозяева которых мёрзнут сейчас в холодных чужих домах, голодные, раздетые, а многих, наверное, давно уже нет в живых.

Все полтора года большевистского правления Арина ждала, когда придут благородные рыцари-освободители. А они пришли тогда, когда уже устали быть рыцарями, когда приняли правила жестокой чужой игры.

Что-то не укладывалось у Арины в голове, она искала ответов у Владислава, но разговоры едва вспыхивали – гасли как искры. Бывало, Арина заводила вечером разговор:

– Неужели нельзя обойтись без расстрелов?

Владислав в такие моменты ожесточался:

– Нельзя! Иначе – анархия! Февральская мягкотелость ясно показала, к чему всё это ведёт. Лояльность и безвластие породили жёстких и решительных людей, тех самых, от которых теперь зависит, куда повернёт Россия. Кто проявит слабину, тот и проиграет.

Глаза Владислава становились холодными, чужими. Арина отворачивала голову к окну, наступала долгая тяжёлая пауза.

Монотонное тиканье часов в вечернем сумраке, жужжание в паутине злой осенней мухи, красные полосы заката на голубой, грубо побеленной стене.

Видно было – Владислав силой сдерживает в груди какие-то слова и чувства. Но в один из вечеров он всё же распалился:

– Ты пойми! – с какой-то непонятной злостью доказывал он. – Правила бывают когда воюешь с немцами, с австрийцами, с дикарями, съевшими Кука, с кем угодно, но только не со своими. Гражданских войн не бывает, бывает гражданская резня. Я никогда не видел, чтобы русский убивал немца с таким наслаждением, с каким он убивает своего, русского… Больно, но не я всё это придумал. Если мне вырезают ножом на плече погоны, я – что? – должен безропотно подставить второе? Об этом ты меня просишь?.. Ведь все твои разговоры сводятся к этому.

Владислав, распалившись, уже кричал на Арину, а она сидела, прикрыв лицо небрежной, по-домашнему сплетённой косой и отчаянно зажмуривала глаза.

– Ты думаешь, я не понимаю? Я сам иногда с ума схожу. Все идеалы рушатся, а я не могу ничего с этим поделать. Никто не может… Пойми, тут вмешались высшие силы и не в нашей власти их остановить. Все сошли с ума. Люди! Ангелы! Бог!

Выплеснув злобу, Владислав сел к столу, подпёр ладонью лоб, заговорил совсем другим тоном – тихим, недоумённым: