Гудухэу Ильменгир стоя ждал, пока шаньюй позавтракает. Изредка он поглядывал на своего повелителя, стараясь угадать ход его мыслей. Ильменгир был, пожалуй, самым близким к шаньюю человеком, однако на военных советах старался держаться в тени. Уж кто-кто, а он-то знал, как ревнива и завистлива потомственная знать, как кичится она своей родословной.

В жилах Ильменгира текла кровь простолюдина, и своим теперешним положением он* был обязан только собственному уму и проницательности. Да, именно проницательности, потому что шаньюй был мнителен, самолюбив и вспыльчив. Смену его настроений и желаний было так же трудно предугадать, как смену красок степного заката.

Но за спиной Ильменгира лежала жизнь долгая и нелегкая, словно дорога в страну Давань[10], Такая дорога научит разбираться даже в сердцах и помыслах государей. -

«Шаньюй не лучший из них, — думал Ильменгир, — но он, по крайней мере, умен и храбр. Конечно, этого недостаточно, чтобы быть отцом своему народу. Нужны еще опыт, знание соседей и осторожность в поступках. Ум и разум — вещи разные, хотя и одного происхождения, как вода и снег».

Шаньюю иногда не хватает разума* и тогда рядом с ним появляется Ильменгир. Нет, он не дает своему государю прямых советов. Он просто выводит его на верную тропу и делает вид* что шаньюй нащупал эту тропу сам.

Мысли Ильменгира прервал шаньюй.

— Пусть приведут воинов, взятых под стражу, — сказал он, — но прежде я должен знать, в чем их вина.

— Они нарушили твой запрет, шаньюй, и подняли мечи

друг на друга.

Ильменгир сделал знак страже, и через минуту латники втолкнули в комнату двух безоружных воинов. Оба упали перед шаньюем на колени.

— Из-за чего вы обнажили оружие? — после тяжелого молчания спросил шаньюй,

Один из воинов, пожилой кипчак[11], с лицом, исполосованным шрамами, заговорил, медленно подбирая хуннуские слова:

— Он оскорбил меня, шаньюй. Он сказал про мои шрамы: «Это у тебя не следы боевых мечей, тебе изрезали лицо за какую-нибудь мелкую кражу»[12]. Но всякий, кто знает меня, может сказать: «Ой-Барс получил эти рубцы как воин и как мужчина».

Шаньюй кивнул:

— Я помню тебя, Барс равнины. Ты был сотником, когда я ходил за Белогорье[13], в землю динлинов. Но за что же этот молодой воин так жестоко оскорбил тебя?

— Я не хотел отдать ему в жены свою дочь.

— Он предложил тебе слишком маленький выкуп? Или тебе не подходит такой зять?

— Ни то, ни другое, шаньюй.

— Так в чем дело?

— Мы с ним из одного рода, шаньюй, — тихо ответил Ой-Барс, опуская голову.

У шаньюя изломилась левая бровь и резко обозначились скулы.

— Смотри мне в глаза, — приказал он молодому воину. — Ты слышал о моем законе: ни один человек не смеет жениться на девушке из своего рода?

— Слышал, шаньюй, — твердо ответил молодой воин. — Но я люблю только эту девушку.

— Тогда, наверное, ты слышал и о том, какое наказание ждет тебя?

— Да, шаньюй. Я должен умереть.

— И ты умрешь. Умрешь сегодня вечером на глазах у всего войска. А ты, Ой-Барс, ступай. На первый раз я прощаю тебя, но только на первый раз. Никто не имеет право пролить кровь соплеменника, кроме меня.

Оставшись одни, шаньюй и Ильменгир долго молчали. Потом советник сказал с горечью:

— Ты поторопился, шаньюй Мне жаль этого молодца. Его можно было бы отправить в пограничный отряд.

— Мне тоже его жалко, — раздраженно ответил шаньюй. — Но я казню его не из прихоти и не по злобе. Брать жен из чужого рода — это самый верный способ связать мои племена родственными узами, избавить их от вражды, собрать, как стрелы, в один колчан. И я добьюсь этого, даже если мне придется каждый день рубить головы ослушникам.

Глава 2

В апреле с юга прилетели теплые ветры. За несколько дней они съели неглубокий снег, и косогоры сразу запестрели ранними степными цветами.

Талые воды скапливались в разлужьях и, замерзая по ночам, сверкали на утреннем солнце, как соляные такыры[14]. По их гладкому льду с визгом носились маленькие ребятишки в овчинных шубах. Дети постарше, одетые в короткие войлочные кафтаны, под наблюдением взрослых воинов объезжали баранов. Одуревшие от обиды и злости, бараны делали немыслимые прыжки, стараясь сбросить своих седоков, потом бешеным галопом уносились в степь. Если «бараний всадник» возвращался из степи по-прежнему верхом, вся орава встречала его завистливыми криками: он выдержал испытание и теперь будет учиться верховой езде на настоящем боевом коне. Неудачники же (а их было большинство) плелись назад пешком, разукрашенные синяками и шишками. Их встречали издевательским хохотом и улюлюканьем.

С утра до позднего вечера в степи шли учения легкой и латной конницы. Бесчисленные сотни всадников строились в колонны, развертывались лавой и с диким гиканьем мчались вперед, на невидимого врага.