Читаем Синее привидение полностью

Это случилось на четвертый месяц нашего с Бенедетто путешествия по северу Франции. Остановившись передохнуть несколько дней в Сюзанне, глухом речном городке, утром, насколько помню, десятого июля 1792 года, отправились мы вверх по речке Пюи, чтобы осмотреть окрестность, а при случае и попьянствовать где-нибудь в прибережном кабачке. Четырехместная, старая, но в полной исправности и легкая на подъем лодка была добыта нами у одного старого чудака, при обстоятельствах, имевших связь со всем, что произошло далее. Рыбак Джи, ее владелец, рослый старик с рыжей всклокоченной бородой, одетый всегда в синюю полосатую фуфайку, пахнущий крепчайшим каким-то табаком, долго нас расспрашивал, куда мы едем и зачем. Результатами своих расспросов он остался, по-видимому, не особенно доволен, но лодку все же дал, под непременным однако условием, что мы вернем ее не позже, как вечером в канун св. Августина, то есть послезавтра. Так как другой сколько-нибудь сносной лодки в Сюзанне не было, а продолжительного путешествия совершать мы не собирались, то и решили на условия старого Джи согласиться. Заплатив ему выговоренные 10 франков, уложили мы окорок ветчины, хлеб, полдюжины молодого, но уже порядочного местного вина и отправились совершать обещавшую быть славной речную прогулку.

Действительно, ехать было приятно. Живописные окрестности нас развлекали; веселая болтовня Бенедетто мешала скучать моему несколько склонному к меланхолии воображению. Переночевали мы отлично под стогом сена на берегу и проснулись в настроении столь жизнерадостном, что хотя вечером истекал срок, назначенный нам старым Джи и следовало пускаться в обратный путь, мы решили продолжать прогулку, а об условии попросту позабыть. «Ты увидишь, как обрадуется эта рухлядь, получив лишние пять франков», сказал Бенедетто, пыхтя трубкой. Я ему не прекословил. Мы закурили и снова взялись за весла.

Пятая (третья за этот день) бутылка вина была выпита, и мы собирались откупоривать последнюю, между тем как солнце опустилось к западу и заметно покраснело. Вдруг на лице Бенедетто, сидевшего спиной к солнцу, появилось выражение досады. «Сейчас будет гроза, — сказал он, — посмотри».

Я оглянулся. Темно-синие клубы туч наплывали с востока, вдруг потемневшего, отчего свободное от них небо казалось еще янтарней. Вскоре подул резкий ветер и стал падать крупный, резкий дождь, не предвещавший ничего хорошего. Убедившись, что буря неминуема, мы причалили к берегу и, вытащив лодку, спрятали ее в кустах. Сами же, оглядевшись, решили поспешить по тому направлению, где вдали краснела низкая черепичная крыша, дабы попросить себе приюта.

Ливень нас настиг. На крыльцо прибежали мы запыхавшимися и промокшими. Нам открыла толстая крестьянская девушка, оглядевшая нас недружелюбно и спросившая, что нам нужно. Мы сказали. Не спеша она захлопнула дверь и удалилась. Прошло с четверть часа и мы собирались уже вновь звонить, когда толстуха появилась снова и тоном более приветливым прошепелявила, что господин Жозеф, ее хозяин, согласен оказать нам гостеприимство. И она пропустила нас в низкую, полутемную прихожую.

Комнату нам отвели теплую и просторную. Мы поспешили снять верхнее платье, превратившееся в мокрые тряпки. Только что мы успели это сделать, как в комнату вошла служанка с подносом в руках. «Господин Жозеф извиняется», — сказала она, целомудренно, дабы не видеть нашей наготы, отворачиваясь, — «он нездоров и не может ужинать с вами, молодые люди. Ваше платье за ночь высохнет. Утром я его разглажу». И она удалилась, пожелав нам доброго сна и не обращая никакого внимания на шумливые предложения разделить с нами ужин. Мы же с удовольствием принялись за холодную телятину и превосходный коньяк, присланный нам господином Жозефом.

Под утро я проснулся. Сквозь неплотно закрывавшие окна шторы уже скользили розовые лучи рассвета. Выпив стакан вина, ибо воды в комнате не нашлось, а меня томила жажда, я снова улегся, но утренний ли свет, громкий ли храп Бенедетто — мешали мне и, как я ни ворочался — забыться не удавалось. Закурив папиросу, лежал я, размышляя о том, о сем. Вдруг скрипнула дверь, и на пороге появился худощавый человек высокого роста в ночном белье. Я приподнялся на локтях и спросил его — кто он и что ему угодно, но незнакомец приложил палец к губам и произнес: «Тише — я хозяин этого дома, Жозеф Дюбульи». И, помолчав, прибавил: «Разбудите вашего товарища».

В его уверенных движениях, ясном и холодном взгляде была какая-то сила. Я повиновался ему беспрекословно. Разбудить Бенедетто было нетрудно, трудней объяснить ему, почему я это сделал. Хуже того, осмыслив все, неожиданно Бенедетто начал ругаться самым отчаянным образом. «Черт», «идиот», «колбасник», — сыпал он непривлекательными наименованиями. «Бенедетто», — тормошил я его, «Бенедетто», — но он не успокаивался.