– Да, он весь в этом фильме, это его манера снимать, его одержимость, игра света и тени, липкая атмосфера… Попробуйте найти другие его короткометражки, эти его crash movies[24]; посмотрите их – сразу поймете.

– Мы это сделаем. Скажите, больше нет ничего в этой ленте такого, что вам бы о чем-то напомнило? Декорации, лица детей?

– Нет, к сожалению, нет.

Казалось, она говорит искренне. Шарко достал из бумажника чистую карточку, написал на ней свое имя и номер телефона.

– На случай, если вспомнятся еще какие-то подробности.

Люси тоже дала ей свою визитку.

– Главное – не стесняйтесь.

– А Жак еще жив?

Шарко ответил ей в тон:

– Первым делом постараемся это узнать и найти его.

35

Выскочив из такси, они рванули к вокзалу. Движение и жара были такими же адскими, как днем. Люси мчалась впереди, Шарко за ней, ступал он тяжелее, но не отставал. Ни убийцы, которого надо догнать, впереди, ни преследователя за спиной, ни бомбы, готовой взорваться, если ее не обезвредить, – ничего, кроме скоростного поезда, уходящего на Париж в 19:32.

Они очутились в вагоне в 19:31. Еще десять секунд спустя раздался свисток дежурного по вокзалу. Поезд был с кондиционером, и полицейские глотнули наконец-то кислорода. Еще там был бар, и они, не сговариваясь, направились к стойке, где, утирая лбы бумажными салфетками, заказали «чего-нибудь похолоднее». Оба еле дышали, Шарко решился заговорить первым:

– Еще… неделька… с тобой… Энебель… и я… потеряю… пять кило…

Люси взяла свой апельсиновый сок и с шумом принялась его засасывать через соломинку. Потом чуть-чуть отдышалась, провела рукой по взмокшей шее и ответила:

– Особенно если… будете… по вторникам и пятницам… бегать со мной… вокруг лилльской крепости… Десять километров два раза в неделю.

– Раньше я тоже бегал. И уж точно осилил бы твою дистанцию.

– Да вы и сегодня более-менее осилили.

Их сердца постепенно возвращались к нормальному ритму. Шарко стукнул опустевшей баночкой от колы о стойку бара:

– Ладно, пойдем сядем.

Они нашли места, устроились, Люси достала свои записи и в течение нескольких минут изучала их, пытаясь подвести итоги поездки. Марсельские солнце и море уже испарились из ее памяти.

– Она повторила то самое выражение: «синдром Е»… Вы совсем не знаете, о чем речь?

– Совсем.

– Но зато теперь у нас есть имя и профессия фигуранта, а это не так уж мало. Кинорежиссер Жак Лакомб.

– Врач, кинематографист… Наука, искусство…

– Глаз, мозг… Фильм, синдром Е…

Шарко в задумчивости потер ладонью подбородок:

– Надо связаться с квебекскими коллегами – пусть помогут нам разобраться, кто он такой, этот Жак Лакомб, чем занимался в Соединенных Штатах и Канаде. И еще надо узнать насчет этих девочек. Разгадка сейчас прежде всего у них, у детей, они-то наверняка должны быть еще живы, правда? Наверняка остались какие-то следы… точно есть люди, которые могут что-то рассказать… Нам надо понять, понять, понять…

Слова комиссара звучали как мрачные предостережения; повторяя «понять, понять», он царапал ногтями спинку переднего сиденья и опомнился только тогда, когда заметил, что Люси как-то странно на него смотрит.

– Мне кажется, все это почему-то довольно сильно задевает вас лично, – сказала она.

Шарко сжал зубы, отвернулся и стал смотреть в сторону. Люси почувствовала, что ему неохота вспоминать прошлое, умолкла и стала обдумывать дело, которым они занимались. В голове неотвязно звучал хрипловатый голос Жюдит Саньоль. Как она сказала? Жак Лакомб делал свое кино, чтобы формировать извращенцев? Для режиссера съемки были средством выразить и обессмертить собственное безумие. Ну и чудовище этот Лакомб! Нет, стоп, какое он чудовище? В чем конкретно он изменился, побывав в колумбийских джунглях? Кого еще он увлек за собой, если и сегодня убивают только ради того, чтобы завладеть его произведением? Он действительно убивал и обезглавливал людей, снимая свой фильм там, на Амазонке? Далеко ли он зашел в этом ужасе, в этом сумасшествии?

Экспресс двигался вперед, и пейзаж за окном справа менялся: сначала – горы, отроги Альп, потом, за Лионом, началась равнина. Еле заметное покачивание стального мастодонта убаюкивало Люси, и она почти задремала. А просыпаясь на мгновение, всякий раз видела, что Шарко смотрит на пустые сиденья через проход, и слышала, что он бормочет нечто непонятное. Он по-прежнему был весь мокрый, как-то ненормально сильно он потеет… Пока Люси спала или делала вид, что спит, комиссар раз пять или шесть вставал, уходил в направлении туалета или бара и появлялся минут десять спустя, иногда в бешенстве, иногда умиротворенный, вытирая лоб и шею бумажным носовым платком.