Девушка складывает открытые, вповалку лежащие альбомы и книги по искусству, что перед ней, в несколько неровных стопок, преобразуя хаос из одного состояния в другое, поднимается, берет сумочку и направляется к выходу. Проходя мимо полотна, на которое падает оконный свет, она приостанавливается, смотрит на него в раздумье. Потом кидает сумочку на пол и поворачивает мольберт вбок – так, чтобы видеть изображение, и так, чтобы на него не падали солнечные блики.

Взгляд ее ложится на грубый холст с толстой фактурой нитей, на бледно-желтый фон, переходящий в глубокие, бурые оттенки по краям, утекающие дальше в черное пространство, как в бездонный провал. Смазанный контраст полутонов оттеняет неправильную фигуру в центре, искаженную фрагментами отрезков и кривых. Угадывается зависший, пребывающий в черной пустоте образ, не до конца себя проявивший, или, наоборот, находящийся в стадии отголоска, перехода в другую ипостась. Желтый, с серым налетом слой, оттеняющий этот образ, изображен как измятый лист бумаги, иссеченный черными молниями разрывов. На каждом кусочке – что-то незнакомое, но все же родное, что заставляет затаить дыхание, всмотреться в себя, пройтись по темным уголкам своей памяти…

… Штрихи, наброшенные чернильным пером на обрывки затухающей жизни. Черно-белые отпечатки, летящие сквозь время, прощальный взгляд на то, что когда-то было и вдруг разлетелось; тоскливые, грубоватые, изломанные символы сознания. Стройные деревья, резные листья, струйка дыма, мальчишки на велосипедах, лица каких-то людей и что-то еще, неразборчивое, чему нет названия…

Не отрывая взгляда от картины, девушка делает два аккуратных шага назад. Иллюзия неявного присутствия исчезает. Возникает контур мужской головы. На суженной книзу окружности появляются скулы и характерный подбородок. Девушка протягивает руку и гладит воображаемое лицо.

– Когда-нибудь я тебя дорисую, – говорит она. – Когда-нибудь я тебя увижу… Я чуть-чуть оттеню снизу… сделаю четко… у самого края…

Кисть уже в руке, краски на столе рядом. Едва касаясь полотна, девушка делает несколько плавных движений. Отходит, смотрит, что-то прикидывает в уме, повторяет эту операцию несколько раз, недовольно фыркает, подтирает губкой и повторяет заново. Спутанная с образом, прорисованным на холсте, она уходит в далекий мир смутных воспоминаний, начинает что-то напевать речитативом, пританцовывает и куражится, как малый ребенок.

И как всегда в такие минуты – все эти годы, что она рисует картину, – подхваченный внезапным порывом, из недр ее души летит светлый комочек тепла. Он оживает, греет ее, с каждым движением кисти это тепло перетекает на холст, светится ярким бисером на застывающих красках, все больше проявляясь в том, что когда-то приобретет черты, станет лицом мужчины, бредущим по сельской дороге к девочке, которая прячется за занавеской. Ванда пишет, старательно, кропотливо, она ждет, когда произойдет ежедневное чудо – исчезнут трещинки на желтом фоне разорванной жизни, могучий рывок понесет ее вверх, вытолкнет из вязкого мрака небытия, когда она услышит тревожный крик пересмешника, понесется дальше ко взгорку со столбиком пыли, по узкой дороге, к сетке забора… Она ждет, когда время повернется вспять, возвращая когда-то забытое, но сбереженное в сердце: русые волосы, потревоженные ветром, карие глаза, поникшие брови и грубые руки, которые прижимают ее к себе…

Долго, очень долго звонит телефон в сумочке, брошенной у стола. Он звонит и позже, через какое-то время, звонит постоянно, навязчиво и неуместно. «Lolli, lolli, lollipop…». Звуки кружат в тишине мастерской и исчезают в возбужденном, протяжном, суетливом шуме города – сиеста в Мадриде прошла.

Булка

Булка вышел за калитку, остановился, щурясь от ярких лучей жаркого летнего солнца, сделал несколько волнообразных, неуклюжих движений, имитируя какое-то физическое упражнение и сочно, раскатисто отрыгнул на всю улицу. С березы сорвалась ворона и, обиженно каркая, скрылась за деревьями. Булка сытно, хорошо покушал. Его толстое, рыхлое тело требовало много пищи и, зная это, он поглощал все подряд, нисколько не заботясь о фигуре. Набить желудок – одно из основных удовольствий Булки. И было еще одно – женщины. Еда и женщины – больше он ни о чем не мог думать. И если первого всегда было в достатке, то о втором оставалось только мечтать. В любое время суток – ночью, днем, вечером – он видел перед собой обнаженные тела, стыдливые в своем целомудрии и развратно изогнутые в призывных позах, ждущие, изнемогающие от нетерпения и страсти в предвкушении того, чтобы он коснулся их, завладел ими, дал им то блаженство, которое в его понимании еще именовалось грехом. Эти видения не давали покоя, они преследовали, угнетали его, и он жрал, по шесть, по семь раз в день, ибо только тогда они отступали, растворялись, притаившись где-то в подсознании.