Читаем Сильнее только страсть полностью

Увидев краем глаза, что брат Уолдеф уже вынимает из огня один из раскалившихся докрасна клинков, Брюс всей своей тяжестью опустился на ногу Джиллианы, взял ее руки в свои. Карлейль присел у нее за спиной, прижал к себе ее плечи. Уткнув голову ему в шею, она пристально смотрела на Брюса, который торопливо пробормотал, отводя глаза:

– Спасибо тебе за мою жену и дочь, Джиллиана. Ты спасла их.

Она, видимо, поняла смысл его слов, потому что отчетливо произнесла:

– Повторите для меня свои слова еще один раз, ладно? Когда приду в себя...

Ее глаза закрылись, она стиснула зубы, потому что брат Уолдеф начал уже очистку раны раскаленным металлом.

Тело ее так напряглось, так дрожало, что два сильных мужчины с трудом удерживали его, однако ни одного крика, ни одного стона не вырвалось из ее горла. Лицо и волосы у нее взмокли, но она была в сознании, когда наконец монах вытащил кинжал из раны и, осмотрев ее, сказал:

– Совсем чистая. Одного раза оказалось достаточно. Широко раскрытым ртом Джиллиана вдыхала свежий воздух, сама не веря, что видит свет дня и людей вокруг. Роберт Брюс поднялся с ее ноги, отпустил руки. Не скрывая восхищения, он смотрел на нее.

Карлейль продолжал прижимать ее к себе. Очень тихо он произнес:

– Уж не для того ли ты так смело сражалась, жена, чтобы дать мне возможность целовать еще один шрам на твоем теле!

Она безмолвно качнула головой, прислоненной к его груди, говорить она не могла. Кто-то принес бутыль с водой. Роберт откупорил ее, приставил к губам Джиллианы, и та начала с жадностью пить.

Тем временем брат Уолдеф заканчивал перевязку. Судя по всему, он был доволен результатом и уверенно сказал:

– Все будет хорошо, девочка.

А Роберт произнес самым будничным тоном:

– Нужно скорее в путь. Если будем двигаться всю ночь, к утру достигнем моего замка в Канроссе. Там уж нам не грозят неприятные встречи.

– Одна из повозок вышла из строя, – заметил Карлейль.

– Что ж, кто-то из англичанок поедет верхом. – Роберт обратился к Уолдефу. – Ты, брат, тоже верхом. Выпряги лошадь из повозки.

Монах кивнул. Он уже гасил костер.

– Я тоже... на коне, – вдруг произнесла Джиллиана, и все воззрились на нее не слишком одобрительно, порицая за неуместное проявление удали.

– Только если привяжу тебя к седлу, – смягчился Карлейль.

Спорить она не стала: у нее совсем не было сил. И вдруг ее снова начала бить дрожь, как в те минуты, когда в рану проник раскаленный клинок.

– Это... Это ничего... – бормотала она трясущимися губами. – Я вспомнила...

Бывалые воины понимающе молчали. В свое время многие из них пережили такое же ощущение. К Джиллиане вернулось сейчас отчетливое воспоминание о недавнем бое, о людях, которых она собственноручно убила или хотела убить, чтобы остаться в живых самой. Редко кому дано спокойно и безмятежно пройти через испытание первой кровью – своей и чужой. А коли чужая кровь на тебе, то перенести такое еще труднее. К тому же если ты женщина.

Брат Уолдеф сотворил молитву, Карлейль безмолвно и успокаивающе целовал ее покрытый кровавыми брызгами лоб, Роберт отошел, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Постепенно Джиллиана затихла, попыталась приподняться с колен Джона, кивком попросила помочь ей. Бедро болело и жгло, но, к ее удивлению, боль была терпимой. Даже мелькнула совсем не ко времени мысль, что благодаря ранению они с Джоном стали ближе друг другу.

Путь до Канросса она проделала в седле позади Карлейля, ее руки обхватывали его поясницу, голова покоилась возле мускулистого плеча. В течение всего путешествия она, кажется, произнесла только одну фразу: «Спасибо, милорд, за вашего коня. Если б не Галаад, мне пришлось бы хуже». Карлейль ничего не ответил.

В Канроссе Джиллиане больше всего хотелось окунуться в лохань с горячей водой, но рана не позволяла. Она все же разделась и, стоя возле лохани, с наслаждением плескала воду себе на лицо, на плечи, промыла волосы. Карлейль сидел на подоконнике и ни во что не вмешивался, стараясь не смотреть на Джиллиану, что плохо ему удавалось. По-прежнему оба хранили молчание. Джиллиана, казалось, вовсе не замечала его присутствия.

Она уже, наверное, в третий или четвертый раз обливала себя водой, когда он услышал ее голос, показавшийся ему голосом совсем маленькой девочки, печально вопрошавшей воздух:

– Отец, дорогой, ты гордишься мною хотя бы немного?..

Сердце Карлейля чуть не выпрыгнуло из груди. Ни он, ни она не произнесли больше ни слова.

После молитвы, еще не успевшие отдохнуть с дороги, они все собрались на обед в большом зале замка. Окна были расположены высоко и покрыты промасленной бумагой для предохранения от холодных ветров, часто дующих здесь. Один конец зала почти целиком занимал огромный очаг, возле которого стояли обеденные етолы с тяжелыми скамьями, каждая на пятерых человек. В другом конце возвышалось на помосте кресло главы дома и всего клана, Роберта Брюса, но оно большей частью пустовало.