Читаем Сила есть Право полностью

На войне твоя главная задача — разбить и парализовать замыслы твоего врага. Чтобы свершить это должным образом, ты должен встретить хитрость хитростью, сталь сталью и удар ударом. Ты должен быть в равной степени готов к бою на открытой местности или в здании под крышей, к бою на море, к бою на земле и к бою в воздухе. Ты будешь вести свою собственную войну — ты будешь думать сам за себя. Малодушие развивает раба и выращивает прислужника. "Ведите себя как мужчины, о филистимляне!"[272]

Тацит с истинной римской величавостью замечает: "Боги с одобрением смотрят на высшую отвагу", а Герберт Спенсер беспощадно утверждает, что "существо, недостаточно деятельное, чтобы поддерживать себя, должно умереть". Прокляты трусливые, из них получаются замечательные удобрения. Истинно — "потомство нечестивых истребится".[273]

Наш век превыше всего желает мужчин — "людей духа", людей, всегда готовых, не моргая, смотреть в глаза смерти. Узрите! Я провозглашаю новое утверждение: "Человек, создавший правосудие, был лжецом".

Каким бы средством нападения и защиты не обладал твой враг, оно должно быть скопировано и даже улучшено тобой. Если его средство подходит для того, чтобы он вызвал тебя на битву на открытом фронте, вернее всего устроить ему засаду с фланга или вообще совершить скрытый обход и напасть на него с тыла. В этом и заключается твоя главная задача — запутать его, обмануть его, заманить его, перехитрить его, если ты можешь. Если моральные колебания и страх того, "что скажут люди", препятствуют совершить тебе это, то ты был рождён для подчинения, и тебе лучше сдаться, ибо ты никогда не можешь надеяться на победу. Ты должен быть рождён заново.

"Над открытой могилой" лежит дорога к успеху. "На вселенском широком поле битвы"[274] каждый челочек — воин, и, чтобы быть удачливым воином, он должен быть не только расчётливым, сдержанным и храбрым, но и обладать безжалостной стратегией, решительным сердцем, сильной рукой и молчаливой неукротимой решимостью.

Даже сиамские близнецы вели междоусобную войну на протяжении всей своей жизни. Человек, как доказали мы, есть король крупных хищников. Homo, homini lupus.[275] Наследственностью и натаскиванием все хищники наделены инстинктивной способностью составлять стратегию своих охотничьих операций. Они лежат, притаившись, в ожидании своей жертвы, если не могут поймать её другими способами, но они не колеблются охотиться открыто, если им это нравится. Крупные животные (люди ли, звери) никогда не действуют в строгом соответствии с предписанными правилами образа действий. Если бы они поступали так, они бы никогда не преуспели — и умерли бы от голода. Их величие заключается в неожиданности броска — в совершении именно того, что противники (или предполагаемая добыча) не ожидают от них — в пребывании вне и над какими бы то ни было моральными системами мер.

Талант первоклассного начальника всегда проявляется не в его «доброте», но в оригинальности и агрессивной дерзости его безжалостной тактики. Когда все думают, что он отступает, он поворачивается и уничтожает своих преследователей. Когда его враги готовятся оказать ему горячий приём, "он сворачивает свой лагерь подобно арабам"[276] и бесшумно исчезает.

Когда шепчутся о том, что он будет строить оборонительные сооружения на границах своего отечества, он строит мост через Рейн и всеми силами нападает на Париж. Когда об оккупанте думают, что он оставит Москву и отступит, он сжигает её дотла, и пока его враги (увязшие в снегах и льдах) замерзают до смерти, он обстреливает их огнём своих батарей. Когда советники предсказывают, что он захватит Галлию и установит колониальную диктатуру, он форсирует Рубикон, входит в Рим и душит закон. Когда враги его нации приводят свои ряды в боевую готовность на Итальянских равнинах, он пересекает Пунические воды и переносит войну в Африку. Когда докладывают, что он нападёт на укрепления Вавилона, он роет новый канал для «реки» и пишет "Мене, мене, текел, упарсин" на стенах дворца Валтасара. Когда защитники уверены, что он легкомысленно пройдёт маршем по склонам под знамёнами и с барабанным боем, он тихо поднимается на вершины Авраама (ночью) и захватывает Квебек. Когда западные дипломаты думают, что он готов совершить внезапный налёт на Константинополь, он направляет локомотивы Болдуина через Великую Стену и запихивает документы, подтверждающие право на собственность в умирающей Китайской империи, в карман своей шинели.[277]

Человек-животное никогда не может быть истолкован абсолютно «моральным», потому что по природе он полон хитростей, как лиса или еврей. Если он, сойдя с ума, попытается отвергнуть свои хищнические пристрастия, он незамедлительно начнёт дегенерировать и в конце концов станет слабым, больным, одержимым духами чудовищем, на которое страшно смотреть. Следовательно, те, кто сознательно пытаются стать «честными» и «добрыми», позволяют принести себя в жертву — как сожженные подношения на алтаре идола.