Кирби вскрывает первую коробку и начинает выкладывать вещи на стол. Майкл Вилльямс обладал уймой достоинств, но любовью к систематизации явно не отличался. Содержимое коробки представляет собой разнородные предметы, собранные за тридцать лет. Фотографии машин, совершенно очевидно 1970-х годов, золотистые и бежевые, тяжелых квадратных форм. Архивные полицейские снимки преступников всякого рода; на всех указаны номер дела и дата: вид спереди, сбоку слева, справа. Мужчина в огромных очках, крутой; красавчик с высокой гелевой укладкой; мужик с такими огромными щеками, что в них можно контрабандой перевозить наркотики.

Кирби удивляется:

– И сколько лет этому другу-полицейскому?

– Сорок восемь? Пятьдесят? Всю жизнь прослужил. Старая школа. Шармейн – его вторая жена. Уровень разводов среди полицейских выше, чем средний по стране. Но они ладили. Мне кажется, они долго жили бы вместе, если бы не авария.

Потом подталкивает коробку ногой и предлагает:

– Может, лучше сразу отобрать старый материал? Все до… 1970-го? Отложить пока отдельно, как ненужный.

– Давай, – соглашается Кирби и открывает коробку, датированную 1987–1988, а Дэн начинает сдвигать в сторону ящики с более ранними датами.

– Интересно, что это такое? – Кирби достает поляроидный снимок с изображением выстроенных в ряд мужчин с густыми бородами и в маленьких красных трусах. – Кегельбан?

Дэн бросает быстрый взгляд на снимок:

– Полицейский тир. Так раньше проходило опознание, и при этом в лицо направляли мощный прожектор, чтобы люди не могли разглядеть свидетеля. Думаю, ощущения не из приятных. Особенные прожекторы с односторонним отражением были довольно дорогими, их использовали только киношники и полицейские.

– Ну и ну! – Кирби рассматривает мужские волосатые ноги. – История к моде неблагосклонна.

– Надеешься увидеть своего?

– Было бы здорово! – Ему очень больно слышать в ее голосе горечь и обиду.

Она не может преодолеть эти чувства. И бесполезно отвлекать ее работой: нет ни малейшего шанса найти этого психопата. Уж никак не с помощью этих коробок! Но сама она довольна, возится с удовольствием. И Шармейн жалко… Может, они помогут друг другу вытащить из себя глубоко засевшее горе?

Когда делишь беду с другим, она становится вдвое меньше? Или удваивается?

– Послушай, – он сам не понимает, что собирается сказать. – Мне кажется, тебе не нужно этим заниматься. Глупая была идея… И видеть все это дерьмо не нужно, это ни к чему не приведет – черт возьми!

Он чуть ее не поцеловал. Чтобы закрыть свой поганый рот и потому, что она так близко. Рядом. Стоит, смотрит на него, и ее лицо светится неподдельным, живым любопытством.

Останавливается вовремя. Ну относительно. Вовремя, чтобы не выставить себя самонадеянным идиотом. Чтобы она не оттолкнула его, как упор в пинболе, – таким же механическим упругим щелчком. И чтобы даже не заметила. Боже, что он себе думает? Вот он уже поднимается с дивана и устремляется к двери, в такой спешке желая выбраться отсюда, что забывает про куртку.

– Вот черт… Извини, уже поздно. Мне завтра рано вставать. Срочно текст сдавать. Увидимся. Скоро.

– Дэн! – Кирби не может сдержать улыбку удивления и смущения.

Но он уже закрыл за собой дверь. Громко.

И фотография, подписанная «Кертис Харпер, 13-е отделение полиции Чикаго, регистрационный номер 136230, 16 октября 1954», остается лежать на своем месте в коробке, отодвинутой в сторону.

Харпер

16 октября 1954

Его ошибка в том, что он возвращается слишком рано. На следующий день после Вилли Роуз. Конечно, сам он этого не понимает: его собственные ощущения совершенно другие. Ему кажется, что прошло несколько недель.

Он убил уже двоих: Бартека в холле (вынужденная необходимость) и еврейскую девушку с дурацкими волосами. Но чувство удовлетворения не пришло. Заманивая ее в птичий заповедник, он был уверен, что у нее с собой окажется лошадка, подаренная ей в детстве, и тогда круг замкнулся бы. Наподобие того, как он замкнулся в случае с Бартеком: он убил его и отнес пальто женщине из Гувервилля. Пластмассовая игрушка может оказаться важным звеном. Не нравится ему это…

Он потирает забинтованную руку, где его укусила проклятая собака. Что хозяйка, что псина – нечистых, смешанных кровей. Еще один урок! Он допустил небрежность, неаккуратность. Придется вернуться и убедиться, что она мертва. И надо купить нож.

Есть еще кое-что, что вызывает сильное беспокойство: готов поклясться, что в Доме не хватает некоторых вещей. Пары подсвечников на каминной полке. Ложек в буфете.

Ему нужно вернуть былую уверенность. Как прекрасно прошло убийство девушки-архитектора! Хочется еще раз побывать в этом месте. Испытание веры. Его захватывает чувство предвкушения. Он абсолютно уверен, что его никто не узнает. Челюсть полностью зажила, и шрамы от шины закрыты отросшей бородой. Костылем больше не пользуется. Оказывается, этого мало.