Читаем Significant Digits - Значащие цифры полностью

Эти кикиморы по крайней мере пытаются быть цивилизованными. Он не знал, чем они питаются, когда не могут уговорить кого-нибудь продать кусочек своей плоти, но, похоже, им приходится тяжело. Может, им вообще не нужно есть. Пип не собирался праздно шататься здесь в надежде разузнать больше.

Через некоторое время Лихо снова заговорила. Она спросила:

– А он знает причину сокращения?

У Пипа не было ни малейшего представления, что это означало, поэтому он уклончиво и осторожно ответил:

– Я не знаю, госпожа.

– Очень хорошо. В таком случае, спасибо, аврор Пиррип. Хорошего вечера.

И так весь день, мрачно подумал Пип, легко поклонившись, и покинул Общество Наткомб. Улыбка всё ещё была натянута на его лицо. Он уже побывал в Кёрде, Дублине, Хельговом насесте и Годриковой Лощине, и в каждом месте его спрашивали о вещах, на которые у него совершенно не было ответа, о недавних событиях, или о Тауэре, или об обновлении, о событиях, предсказанных их провидцами, толкователями снов или неладорахт [109].

Возможно, Диггори продолжал давать ему подобные поручения не без причины.

≡≡≡Ω≡≡≡

7 апреля 1999 года

15:04

Салорский побег, Запретный лес, Шотландия

– Нет, сэр, я не знаю, что означает «быть», – терпеливо сказал Пип. – Полагаю, просто обычное значение.

Рунвит издал глубокий рык и ударил копытом по земле.

– То, что обычно для меня, может не быть обычным для тебя, человек. Подчинение строгости определения лёгкому движению в сторону «‎обычного», под которым вы понимаете «‎традиционное»; ‎унижение письма перед устной речью, грезящей о ‎своём богатстве; таковы действия, требуемые онтотеологией, определяющей археологический и эсхатологический смысл существования как наличия, как parousia[110], как жизни без изменений: другое имя для смерти, историческая метонимия, где имя Бога сдерживает смерть. Поэтому, если это движение начинает свою эру в форме платонизма[111], оно обернётся бесконечной метафизикой. Если мы будем следовать вашей слабой логике, в чём бы она ни заключалась, нашим вопросам не будет конца – воистину, мы никогда не сможем обмениваться информацией, поскольку мы не будем знать, что на самом деле означают слова.

Он указал своим огромным копьём в небо, словно подчёркивая поверхностность языка.

– Рунвит, ты специально говоришь сложным языком, вот почему на самом деле вы не можете общаться, – сказал Клаудбёрс, который стоял рядом. Он застучал копытами, его бока сияли в лучах солнца над головой.

– Просто говори понятно и надейся, что донесёшь свою мысль. Не пытайся прятаться за непонятным языком вроде Фонтенбло.

Пип с благодарностью кивнул Клаудбёрсу, но кентавр не закончил.

Клаудбёрс продолжил, его глаза опасно сверкнули, обрывая Пипа, прежде чем тот успел что-то сказать:

– Этот же принцип применим, знаете ли, к более повседневным материям. Даже в общественной жизни, ты не произведешь хорошего впечатления на других, если не перестанешь думать о том, какое впечатление ты производишь. Даже в литературе и искусстве, никто, кто беспокоится об оригинальности, никогда не будет оригинальным, в то время как если ты просто будешь говорить правду, в девяти случаях из десяти ты станешь оригинальным, сам того не замечая. Этот принцип пронизывает жизнь снизу доверху: Отрекись от себя, и ты познаешь свою истинную сущность.[112]

– Есть ли кто-то еще, с кем я могу поговорить, сэр? – вежливо спросил Пип.

– Старейшина Гленсторм! – позвал Рунвит, через поляну указывая на кентавра, который стоял рядом с одной из хижин из грубой коры, единственными зданиями в Салорском побеге.

Кентавр вздрогнул и поднял свои глаза от книги, аккуратно убрал её на полку в одной из хижин и рысью направился к ним. Он обошёл по широкой дуге центр покрытой травой поляны, на которой рос священный побег.

– Добрый день, – сказал Гленсторм.

Он был синевато-чалый с пепельно-серыми боками. Через его человеческое туловище был перекинут длинный лук, а колчан со стрелами крепился к его передней ноге, защищённый от истирания об промасленную ткань.

– Вы, два жеребёнка, пристаёте к этому молодому человеку?

– Старейшина Гленсторм гладко говорит, и у него гораздо больше опыта общения с людьми, – благодушно сказал Клаудбёрс. – Мы ещё учимся сначала думать, и только со временем мы развиваем краткость.

– Благодарю, – начал Пип, но Клаудбёрс не закончил.

– Конечно же, мы стараемся, – продолжил Клаудбёрс, – но некоторые люди из вашего министерства дали крайне неточную оценку нашему стремлению, якобы вино, которое служит наградой всем нашим усилиям, состоит из ягод недоумения и мук человека. Мы просто следуем общему правилу: во всех делах разума, благоприятствующих нашей мудрости, мы поощряем раскованность и концентрацию на этом объекте; но во всех остальных делах мы возвращаем разум обратно на себя и фокусируем внимание на том, что внутри. Это лучший способ обуздать наш врождённый нрав.

– Достаточно, достаточно, – проворчал Гленсторм.