Читаем Шутник полностью

— Я буду всем говорить, что ее написал Гоген. Правду будем знать только мы трое. Что скажете?

— Лучше не придумаешь, сэр!

— Так, пожалуйста, передайте дверь Хэкстону.

Я направился к Хэкстону, не отказав себе в удовольствии «нечаянно» споткнуться по пути. Оба затаили дыхание. Но я благополучно вручил подарок секретарю и отошел.

— Завтра я уезжаю на Маркизы, — сообщил я. Это была правда.— Так что, до свидания. Надеюсь, еще встретимся.

— А... да. Конечно.— Моэм с трудом выдавил улыбку.— Еще раз — спасибо.

Я ушел от них, лишь разок оглянувшись: они хихикали и фыркали над дверью.

Я отправился на север, на Маркизы. Мне надоела монотонность жизни на Таити, хотелось перемены мест. Но главный остров Хива-Оа показался мне ужасно противным, и я решил уехать следующим пароходом.

В Атуане, где Гоген прожил последние годы, я наведался к нему на могилу. Вместо памятника лежала безобразная цементная плита, заросшая травой. Я просидел там с часок, смакуя кларет и размышляя.

Прошло десять лет. Я менял работу, города, страны. Австралия, Тасмания, Новая Зеландия. К несчастью, я начисто лишен честолюбия. Мне хочется наслаждаться всем, что может предложить жизнь, и только. Работа для меня всего лишь неизбежное зло.

С американской ветвью нашей семьи я поддерживал связь через моего единокровного брата Хартланда.

(Примечание. Мой дедушка.)

К 1928 году я скатился на самое дно. Поселился в Новой Зеландии, в Веллингтоне, как гость Армии спасения. И не имел представления, за что же взяться.

Но тут я вспомнил про свои пять картин Гогена — подлинники, которые по- прежнему хранились у меня. Тщательно и надежно упакованные. Связь с внешним миром я поддерживал через лондонскую «Таймс», из нее я узнал, что Гоген получает все большее и большее признание, лучшие его работы уже оцениваются не меньше чем в тысячу фунтов.

В отчаянии я понял, что придется продать картину: больше ничего не остается. Я вытащил полотна и стал рассматривать. Даже с одной расставаться было мучительно, но все-таки я выбрал ту, что поплоше, и потащил к торговцу картинами.

Стены магазинчика, куда я вошел, украшала жутко слащавая мазня. Из задней комнатушки выкатился толстячок, он довольно презрительно оглядел мое одеяние.

— Да? Что угодно?

— Доброе утро, сэр. Принес вот картину. На продажу. Гоген.

— Кого?

— Поля Гогена. Слыхали о нем, конечно.

— А... ну да. Тот парень с Таити. Слыхать слыхал, но картин видеть не доводилось.— Я развернул полотно.— Ох! Ну и пачкотня! Кто ж это видел синюю лошадь или оранжевую воду? Бедняга, видно, зрением страдал. Да и рисовать не умел!

Спорить я не собирался. Я просто протянул ему пачку вырезок о Гогене из «Таймса».

— Взгляните, сэр.— В газете были и репродукции. Черно-белые. Надо отдать ему должное — он внимательно прочитал все.

Что ж, пусть лично я считаю, что картина — дрянь,— проворчал он,— но, может, и найдется какой идиот — польстится на нее. Дам 20 фунтов.

— Двадцать! Да ей цена — тысяча!

— У меня — нет.

— Извините, за столько не продам.

Ну, пятьдесят. Это — потолок.

— Извините, нет.— Я ушел. Еще не хватало — продавать Гогена за пятьдесят фунтов. Да я лучше буду улицы мести.

Этой ночью, ворочаясь без сна на карте рельфа, которая в Армии спасения сходила за матрац, я вспомнил слова Моэма: так как я уничтожил дверь Гогена, мой долг — заменить ее, иначе мир лишается произведения искусства. Пусть доводы его покоились на ложной предпосылке, но в них была своя логика. Мне припомнились гогеновские полотна, которые я пустил по невежеству на растопку печи. Разве возместить их не мой долг перед миром? К тому же природа и обстоятельства соединились, предоставляя мне возможность осуществить задачу. Глубина мысли потрясла меня, и я не спал всю ночь. К утру я уже знал, что делать.

С утра пораньше я отправился на поиски средств. Я просил и занимал у друзей и знакомых и даже у прохожих на улице. Мне удалось наскрести фунта три. На них я купил все необходимое для рисования и съестные припасы — мясные консервы, крекеры и немножко дешевого вина. Джутовые мешки и дерево для рам подобрал задарма.

Неподалеку от Веллингтона на заброшенном пляже я соорудил немудрящую лачугу и принялся копировать картины Гогена, как тогда на Таити.

Эти копии не шли в счет тех пяти, воссоздать которые было моим долгом. Пока что моя задача — сколотить денег, чтобы выполнить мою миссию. Сейчас я совершенствовался в манере Гогена. Вышла такая дрянь, что у меня рука не поднималась ставить его имя. Но ведь и Гоген небрежничал в подписях. То подписывал ПГО (кто его знает, что это значит), то П.Гоген, иногда — Гоген, а то и просто обходился без всякой подписи.

Через неделю получилось две фальшивки, мерзкие — жуть. Я их «состарил», снял с подрамников и поволок к торговцу.

— Я передумал, сэр. Эти, может, и продам,— я развернул свои «творения».

— О! Почему сразу эти не принесли? Куда красивее той мазни!

— Они относятся к более позднему периоду.

— Вижу, рисовать он все-таки научился. Хоть лошадь на лошадь похожа. А небо! Синее и прекрасное! Дам по 75 фунтов за каждую.