Читаем Шутник полностью

— Остановите его! — крикнул Моэм Хэкстону, и тот подскочил ко мне.

Я поднял лопату и рубанул воздух.

— Картины мои! Я имею право делать с ними, что пожелаю! — и швырнул в печь четвертую и пятую и захлопнул дверцу.— Вот! И конец!

— Боже! Боже! — стонал Моэм.

— Но, мистер Моэм, спасибо вам — вы вдохнули в меня жизнь. Обласкали. Без вас я бы, пожалуй, вовсе забросил живопись.

Я вышел, оставив их одних. Моя месть его высокоблагородию Моэму свершилась. Даже сейчас я хихикаю, вспоминая эту сцену.

(Примечание. Хихикает! Такое глумленье! Чем, в конце концов, Моэм так уж разобидел дядю Фрэнка? Обругал и пнул разок — в отместку на самую издевательскую провокацию?)

От горничной в гостиной я услышал, что после этого эпизода Моэм слег и три дня не мог ни работать, ни есть. Меня начала покалывать совесть. Поскольку счеты с ним я свел, я решил, что надо загладить свою вину. Хоть немножко, так сказать, возместить ущерб. Я отправился в кустарник к заброшенному дому, в котором разыскал стеклянную дверь со стеклянными панелями, двойник той, которую я разбил. Я снял ее с петель, отпилил нижнюю часть и приволок к себе в хижину. Там я принялся ее раскрашивать. Изучив полотна Гогена (все пять по-прежнему, конечно, хранились у меня), я усвоил, что художник частенько писал один и тот же предмет в различных позициях.

На той первой двери обнаженная женщина с плодом хлебного дерева была справа. Я нарисовал ее на левой стороне. Белый кролик был слева, я написал его справа. В оригинале море за женщиной было зеленое, я сделал его синим.

Так как краска была свежей, я положил на дверь груз и подержал под водой несколько дней. Потом вытащил и подсушил на солнце. Я кидал в нее камешками, тер песком и молотым кофе. Ко мне часто забредал щенок, и я стал брать его и опускать над дверью так, чтобы лапы чуть касались стекла. Конечно, собачонка выдиралась и царапала лапами краску. Этой уловкой я особенно восхищался: здорово изобрел. После моей искусной обработки дверь стала обшарпанной, но все-таки еще оставалась в лучшем состоянии, чем дверь-оригинал.

Я обернул ее в газету и отправился в отель — эти двое опять сидели на веранде и пили.

При виде меня Моэм тяжело задышал, в глазах у него появился страх.

— Уходите! — твердо велел Хэкстон.

— С чем бы вы ни пришли,— добавил Моэм,— я ничего не желаю слушать!

И все-таки я приблизился к столику.

— Извините, мистер Моэм, за мое тогдашнее поведение. Во всем виновато нервное расстройство.

— Я... мне тоже так показалось.

— Я посчитал, что самое правильное — уничтожить подделки. Но, мистер Моэм, у меня тут кое-что есть. Может, вас заинтересует.

— И смотреть не желаю.

— Это, сэр, стеклянная дверь. Мне она показалась похожей на ту, которую я, по несчастью, разбил,— я снял газету, и они уставились на дверь.

— Прошу вас, унесите.

Но отчего же, мистер Моэм?

— Потому что... стоит мне выказать хоть малейший интерес, и вы обязательно — нечаянно, конечно,— уроните ее. А не то, разъярившись, нарочно растопчете. Нет, нет, я сыт по горло. Мне больше не выдержать ваших сумасбродств.

(Примечание. Молодец, Моэм!)

— Вы, что же, желаете продать ее мистеру Моэму? — спросил Хэкстон.

— Упаси боже, сэр. Я желаю ему подарить. Хоть немного возместить ту дверь, что я разбил.

Моэм рассматривал дверь.

— А вы, случаем, не сами нарисовали на ней картину?

— А как же! Всю сам. Как вы думаете, есть у нее свои достоинства?

— И когда же вы ее написали? — осведомился Хэкстон.

— Несколько дней назад.

— Вот как? Несколько дней назад! — Хэкстону не терпелось доказать, что я врун. Надо же, тупоголовый какой! — А почему ж она такая обшарпанная!

Моэм покашлял, стараясь поймать взгляд Хэкстона и глядя на него с выражением, которое ясно расшифровывалось — придержи же, наконец, язык, идиот! Но Хэкстон ничего не замечал.

— Понимаете, сэр... я... ну то есть я...

— У картины значительные достоинства,— резко вступил Моэм.

— Вы очень добры, сэр.

Тупица Хэкстон не отступал и выпустил еще заряд.

— А подписали «ПГО». Это значит подделка? Надо ее уничтожить?

— Хэкстон,— жестко сказал Моэм,— мне бы хотелось обсудить с вами ваше плавание в Новую Зеландию!

— А? Плавание?..— наконец до него дошло.— Ах, ну да!

Как же вы правы, сэр! А я-то и не подумал! Конечно, уничтожить! Немедля! Ну и дуралей же я! — Я поднял дверь.

— Подождите! — крикнул Моэм. Я остановился.— Я считаю, вы правильно уничтожили те подделки. Потому что таких картин у Гогена не существовало. Но дверь — это же совсем другое. Дверь, расписанная Гогеном, была. А вы, к несчастью, разбили ее. Лишили мир красоты. А сейчас вы заменили ее другой. Еще красивее.

— Вот тут, сэр, вы попали в точку.

— Поэтому, прошу вас, позвольте мне принять ваш... щедрый подарок. Я отвезу ее к себе на виллу во Францию и вставлю... вместо окна. Лучи солнца будут заливать комнату красотой. Чтобы защитить ваше имя — не сомневаюсь, вы не желаете, чтобы вас знали как подделывалыцика...

— Нет, что вы!